Александр Владимирович Мазин 
Мастер Исхода

Александр Мазин
Мастер Исхода

Очень короткое вступление от автора

Некоторые мои читатели были весьма огорчены финалом романа «Утро Судного Дня». Мол, ничего не понятно. Точки над «и» не расставлены. Научные корни волшебства не объявлены, и источник безобразий не представлен читателю, препарированный, разложенный по полочкам и сопровождаемый подробной инструкцией: что, зачем и откуда.
Претензия справедливая. Тем более что сам я всегда требую от своих авторов аналогичного. И не устаю повторять: все, что очевидно автору, далеко не всегда очевидно читателю. Тем более что он, то есть вы, уважаемый читатель, и не обязаны разгадывать ребусы, поскольку приобрели мою книгу не для развития ума, а исключительно развлечения ради.
В оправдание свое могу сказать только одно. Я – писатель эпохи докомпьютерных игр и не привык представлять волшебство как функцию от эффективности использования маны. И прагматичный подход виртуального игрового мира мне не то чтобы чужд (было время, и сам я славно поиграл в «игрушки»), но математическая предопределенность везде и во всём… Не верю!
В жизни так не бывает. А поскольку я, как уже сказано выше, отношусь к писателям «старой» школы фантастики, то жизненная достоверность для меня очень важна. Потому в фантастике для меня важнее всего Чудо. То, что не объясняется, а случается . Сродни тем маленьким чудесам, которые происходят в настоящей жизни с каждым из нас и время от времени дают каждому почувствовать, что строго детерминированный условный мир социума (прошу простить за наукообразие) – это только видимая поверхность океана жизни. И в жизни, и в литературе есть вещи и понятия, о которых писать нельзя, потому что слова убьют суть. Я могу только намекнуть… Как и сделал это в книге «Утро Судного дня». Показав Пса вместо Хозяина и представив читателю самому домысливать, каким может быть Хозяин у такого Пса.
Это, на мой взгляд, и есть то недосказанное, что может помочь поднять нечто, возможно и не имеющее отношения к конкретной книге, однако крайне важное для развития собственно понимания .
Но это, так сказать, сверхзадача. И если большинство моих читателей хотят получать ответы на вопросы, они в своем праве. И я, уважая это право, готов вывести из тени многое из того, что осталось в сумерках «Утра Судного Дня». Здесь, в этой книге.
Хотя должен предупредить, что книга, которую вы держите в руках, прямого отношения к дилогии «Хранителей равновесия» не имеет. Это совершенно независимый научно‑фантастический приключенческий роман с еще не известным вам, читатель, но довольно симпатичным и весьма крутым героем, Мастером Исхода Владимиром Воронцовым по прозвищу Гризли.

Глава первая
Маугли

Сначала было солнце. Било прямо в глаза. Потом солнце пропало, потому что на мое лицо легла тень кошачьей морды. На морде имелась пасть, в которую без особого труда можно было бы запихнуть голову. Хотя нет, голову – вряд ли. Клыки помешали бы. Да и не хотелось ее туда запихивать – пахло из пасти мерзко.
Я зажмурился. Пасть исчезла, вонь – нет.
«Значит, это не бред», – подумал я.
Нечто, напоминающее мокрую терку для овощей, проехалось по физиономии. Я осторожно приоткрыл один глаз – и увидел красный язык, похожий на кусок поношенного красного войлока. Язык шлепнул меня по щеке: точно, та самая мокрая терка.
Тут я вспомнил, что у меня есть руки, и отважно отпихнул клыкастую морду.
Морда исчезла, и целую секунду я лежал спокойно, только щурился от слишком яркого света.
Секунда кончилась, и меня снова лизнули. Лизнули в…
В общем, с другого конца туловища.
Это меня настолько взбодрило, что я моментально сел.
Здоровенная длинная гладкая кошка лениво потянулась и фыркнула. Глаза у кошки были узкие, желтые и очень умные.
«Естественно, – подумал я. – Модифицированная пантера. Продукт генной инженерии и селекции. Разумность – 0,7 по стандартной шкале. На одну десятую выше, чем у среднего потомственного безработного с Земли‑Исходной».
Хрустально‑прозрачное стекло моего сознания начало заполняться разноцветной мозаикой. Память восстанавливалась, и это было приятно.
Я упругим движением поднялся. Тело слушалось вполне удовлетворительно. Отличное тело. Мне снова восемнадцать. Или около того. Впрочем, до Исхода мое тело было не хуже. Лучше. Но это – дело поправимое. Пара дней – и организм будет в тонусе. Вот с Даром – сложнее. Но не будем о грустном. Итак, куда мы вышли ?
Я огляделся.
Приятное местечко. Вокруг – лес. Нормальный лес: листва зеленая, цветы разноцветные, птички поют. Небо синее, облака пушистые, воздух теплый. Даже очень теплый. Градусов тридцать пять–сорок. Откуда‑то издалека доносился мерный гул. Прибой, что ли? Ладно, потом разберемся.
– Как дела, Лакомка? – спросил я. – Как прошел Исход? – И громко, с удовольствием засмеялся.
Приятно чувствовать себя живым. Особенно приятно, если понимаешь, что могло быть и иначе.
В ответ на мой смех справа раздался жалобный клекот. Я повернул голову и поглядел на ворох сизых перьев, бесформенной кучей громоздящийся на траве.
Пантера тоже покосилась на неопрятную кучу, потянулась лениво – под пепельно‑серой, с черными разводами атласной шкурой перекатились тугие бугры мышц – и потрогала кучу передней лапой.
Куча вновь издала жалобный клекот, зашевелилась и превратилась во взъерошенную лысоголовую птицу. Птица растопырила крылья, зашипела, щелкнула изогнутым клювом и заковыляла в сторону. Пантера еще раз фыркнула, оглянулась на меня, мяукнула басом и исчезла между деревьев.
Я последовал за ней, потому что уже знал: надо отыскать четвертого члена команды. Память быстро восстанавливалась. Так и должно быть. Тело и память Мастера после броска приходят в норму минут за двадцать. У пантеры – значительно быстрее. Естественно. Кто‑то же должен нас, беспомощных, защищать.
Четвертый член нашей команды обнаружился неподалеку. Горбатая спина, покрытая жесткой щетиной цвета дымчатой стали, была на уровне моего плеча, даже когда он лежал. Он повернул ко мне массивную голову: карие печальные глаза, потерявшиеся в шерсти под могучим выступом лба, укоризненно посмотрели на меня.
– Потерпи, Мишок, – ласково сказал я. – Сейчас отпустит. – И почесал мохнатое надбровье.
Я знал, что из нас четверых Мишка перенес Исход тяжелее всех.
Лакомка негромко мяукнула и вопросительно поглядела на меня.
Я кивнул: иди, я присмотрю пока.
Миг – и моей красавицы уже нет. За завтраком отправилась. Очень скоро мы все почувствуем дьявольский голод. Как всегда после Исхода.
Мы – это моя верная багира Лакомка, могучий (полтонны с хвостиком боевого веса) балу с незамысловатым именем Мишка и я сам, голый, как и положено, лягушонок маугли ста десяти килограммов весом, семи пядей во лбу, непревзойденный боец Владимир Воронцов по прозвищу Гризли. Эмпат, телепат, логик‑интуитив, а главное – превосходно вымуштрованный Мастерами двух Земель великолепный Мастер Исхода.
Но это – в прошлом. И, возможно, в будущем. Если мне удастся протянуть год‑другой. А сейчас я всего лишь голый мускулистый паренек с генетически уплотненной костной и мышечной тканью, но начисто лишенный каких‑либо сверхъестественных свойств. Так что любой из членов моей команды даст мне триста очков вперед в плане выживания.
К счастью, все они меня очень любят и не дадут пропасть зазря. Во всяком случае – постараются.
Ах, да! Совсем забыл представить госпожу Марфу. Вот она, родная, притащилась, волоча по траве трехметровые крылья, вскарабкалась, цепляясь когтями, на Мишкину спину и уселась там с очень недовольным видом. Госпожа Марфа. Безобразная помесь кондора, ворона, альбатроса, дикого гуся и еще черт знает кого, Госпожа Уродина, самолично выращенная и выпестованная мной из еще более безобразного птенца. Наш непревзойденный разведчик и потрясающей образчик жуткой неряхи и лентяйки. Прошу любить и жаловать. Но предупреждаю: характер у нее неважный.
Совсем близко раздался пронзительный писк и знакомое рычание. Лакомка.
Точно, она. Через полминуты из кустов показался знакомый хвост, а затем и все остальные два с четвертью метра. Лакомка приволокла ящерицу. Солидную, килограммов на шестьдесят. Ящерица еще трепыхалась, когда когтистая лапа прошлась по ее спине, превратив радужную шкуру в несколько узких длинных ремней. Еще несколько движений – и рядом с «ремнями» лег аккуратно отделенный пучок белых сухожилий. Лакомка знает, что мне может понадобиться, а ее когти – лучшие разделочные ножи, какие я когда‑либо видел.
Марфа соскочила с «насеста» и вразвалочку двинулась к туше. Лакомка вроде бы не обращала на нее внимания, так что глупая птица сунулась отхватить кусочек добычи… И тут же схлопотала леща.
Лакомка тем временем очень аккуратно отделила кусок «филейки», килограмма на три, осторожно взяла его зубами и положила перед Мишкиной мордой.
Мишка немного оживился, приподнял голову, шевельнул ноздрями, лизнул влажное мясо, и… Щелк! Мяса нет.
С довольным урчанием огромная медвежья туша пришла в движение и неторопливо поднялась на ноги. Есть только одно зрелище, которое кажется мне более внушительным, чем Мишка, стоящий на четырех лапах. Это Мишка, стоящий на двух лапах. Полутонный модифицированный гибрид гризли и белого медведя – это наша главная ударная сила. Тем не менее он добряк, мой Мишка. И умница. И среди его многочисленных достоинств и полезных свойств числится способность моментально опознавать любой яд. Если Мишка мясо скушал, значит, и нам оно не повредит.
Лакомка одним прыжком оказалась возле свой добычи, взмахом лапы вырвала печень и метнула ее мне. Я поймал деликатес. Любит меня моя кошечка, ничего не скажешь. Конечно, я предпочитаю жареное мясо. А еще лучше – хорошо приготовленное мясо. Но в данном случае…
Марфа стремглав кинулась к туше и зарылась головой во внутренности. На редкость неопрятная особа. То ли дело Лакомка. Проглотила кусок‑другой – и снова на охоту.
Мимо меня неторопливо прошествовал Мишка. Обнюхал распотрошенную тушу, подцепил когтем… Только кости захрустели. Минута – и от ящерицы осталось кровавое пятно и кучка внутренностей, которые жадно, давясь, заглатывала Марфа.
Мишка облизнулся и поглядел на меня.
– Ты же ее знаешь, – сказал я. – Скоро будет добавка.
Мишка очень большой и очень сильный. Поэтому кушает он много. Суточная норма – килограммов пятьдесят. Мяса. Конечно, он может есть и многое другое: рыбу, коренья, орехи… Но мясо предпочитает.
Его я тоже вынянчил из молочного детеныша, как и Лакомку. И они оба любят меня. Иначе я не смог бы взять их с собой. Мастер Исхода уводит с собой только тех, кто его искренне любит и безгранично ему доверяет. Мишка, Лакомка и Марфа. Пока только трое. Когда‑нибудь, лет через двести, может быть, если доживу, я стану Пророком. И тогда за мной пойдут сотни и тысячи… Но пока мне сорок объективных лет и я не Пророк, а обычный Спасатель. И задача у меня другая. Срочная помощь колонистам, которые угодили в серьезные неприятности. Здешние – угодили в них по горлышко. А может, и по макушку. Я это выясню. Непременно. Для этого меня и готовили.

* * *

Итак, зовут меня Владимир Воронцов, и родился я в теократии Центральная Сибирь на планете, которая называется Земля, но отстоит от Земли‑Исходной почти на сотню парсеков. То есть будь на моей родной планете некий супертелескоп, позволяющий увидеть ту, Первую Землю, то можно было бы наблюдать, как Император всея Руси Александр Первый побивает Императора Франции Наполеона Бонапарта.

На нашей Земле французов практически нет. Есть русские, китайцы, монголы, тысяч двести японцев… Центральная Сибирь – не единственное государство на планете, но на нашем континенте других нет. У нас смешанное теократическое правительство, и с другими государствами мы – в мире.
Как только выяснилось, что Бог оставил людям лазейку, позволяющую избежать запланированной телесной смерти, воинственность человечества существенно снизилась. Не говоря уже о том, что проблем с жизненным пространством тоже больше нет.
Потому что есть Дар. И есть Исход.
И теперь главное, что отделяет одних людей от других, это не благородство происхождения, не богатство и не власть. Всё, что может человек унести с собой в Исход, это он сам. И его знания, разумеется. И Дар. Если он есть. Вот почему люди теперь делятся на Одаренных и обычных.
Обычные же люди разделяются на тех, кто способен уйти в Исход вслед за своим Пророком, и на тех, кому придется, состарившись, уйти в небытие согласно своей вере или безверию.
У нас, в Центральной Сибири, последних почти нет. Все мы – либо дети Исхода, либо дети тех, кто совершил Исход. Либо – Одаренные. Я, уроженец Центральной Сибири, Владимир Воронцов по прозвищу Гризли, – Одаренный. И Дар мой – высший из возможных.
Дар стоил мне счастливого детства и беззаботной юности. Такова судьба всех Одаренных. Но она того стоит.

Глава вторая
Мастер Исхода

Случилось это в середине двадцать первого века. В те времена, когда всё человечество еще теснилось на поверхности единственной Земли. Точной даты события не знает никто.
Но рассказывают следующее.
Некий монах явился к Самому Главному Лицу тогдашнего Китая и объявил, что он точно знает , как попасть в Небесное Царство. Более того, готов отвести туда всех, кто желает за ним следовать.
Главному Лицу было не до Небесных Царств. У него были более скромные интересы: расширить пределы своей Поднебесной державы. Желательно – на всю поверхность планеты.
Единоличный повелитель трети земного населения собирался показать остальным двум третям кузькину мать.
Чем глянулся Лицу ничтожный монах – сказать трудно. Может, попросил за него кто‑то из приближенных. Так или иначе, но монаха не арестовали. Более того – даже позволили обзавестись парой сотен приверженцев – ничтожная капля в двухмиллиардном океане населения Китая. Называлась новая секта не слишком оригинально. «Небесные врата».
Уж не знаю как, не исключено, что благодаря той же руке, что провела монаха в Первому Лицу, но спустя год монах появился в одном из инфопорталов галосети.
Завтра я ухожу в лучший мир, заявил монах. Беру с собой всех, что пожелает. Жду там‑то и там‑то. Добро пожаловать.
И не обманул.
На следующий день, при большом стечении народа, на глазах у представителей массмедиа и тысяч зевак монах взял да и исчез. Совсем. Был – и нету. И вместе с ним канули в ничто еще четверо приверженцев. Прочие – к немалому своему разочарованию – остались.
Сюжет, естественно, передали по гало, но отзвука он не имел. Подумаешь – еще один фокусник. Тем более – в Китае.
Землю тогда интересовали куда более актуальные вещи. Например – экологические катастрофы, захлестнувшие планету и заставившие забыть о так победоносно начавшемся наступлении на космос. И о генетических революциях.
Все это называлось феноменом спонтанной деструкции, или, по‑простому – Ифритом. На фоне гибели сотен тысяч людей исчезновение какого‑то монаха не взволновало даже любителей экзотики. Если бы монах вернулся, возможно, к нему бы проявили интерес. Но он не вернулся. Может, не пожелал. А может, его слопал какой‑нибудь тигр. Вряд ли монах знал, что там, куда он уходит, могут водиться тигры.
Правда, в Китае у монаха остались последователи. «Небесные врата» просуществуют еще несколько десятилетий и прекратят свое существование после того, как последний лидер секты вступит в контакт с отцом первого Мастера Исхода Владимиром Гривой.
Шли годы. Ситуация на Земле‑Исходной всё ухудшалась. Освоение ближнего космоса было полностью закрыто. С каждым годом крепли позиции теологов, утверждавших, что Бог создал для людей именно Землю, а не Венеру с Сатурном. Поэтому нечего человеку соваться туда, куда ему соваться не положено. За последнюю попытку проникнуть в Солнечную систему, «ифрит» отомстил так жестоко, что у остальных напрочь отбило желание экспериментировать. Нет, никто не умер. Но два миллиарда китайцев (полет был их затеей) навсегда утратили способность понимать человеческую речь. Примерно так же Бог обошелся со строителями Вавилонской башни.
Все правильно. Земля – для людей. Прочее – нет.
Однако Тот, Кто повелел людям плодиться и размножаться, позаботился о том, чтобы человечеству хватило места для обитания.
Земля оказалась не одна. Земель оказалось много.
Но об этом люди узнали немного позже.

* * *

– Марфа, – позвал я. – Слетай, погляди, где мы.
Марфа одарила меня мрачным взглядом, но послушалась: вылезла на солнышко, расправила крылья и с оглушительным хлопаньем взмыла над полянкой.
Полет ее был недолог. Не успела моя орлица набрать высоту, как откуда‑то сбоку вынырнули две треугольные тени поменьше и устремились к Марфе, словно пара тактических ракет – на неопознанный модуль.
Марфа боя не приняла: сложила крылья и камнем рухнула вниз: под нашу защиту.
Наглые преследователи не отстали: завертелись над нами, издавая отвратительные звуки: нечто среднее между вороньим карканьем и писком придавленной крысы. Время от времени они проносились на бреющем прямо над нашими головами. Летали они так быстро и так часто хлопали крыльями (очень похоже на летучих мышей), что я не разглядел толком, что за твари. Зато обратил внимание: птичья мелочь, жизнерадостно звеневшая вокруг, внезапно примолкла. Лакомка вскочила и яростно зарычала. Я поступил проще: поднял камень и, улучив момент, метнул в пикирующую тварь. Попал, к моему собственному удивлению.
Тварь шмякнулась прямо к моим ногам. Лакомка тут же прижала ее лапой, но в этом не было необходимости: тварь даже и не пробовала взлететь – только слабо подергивалась.
Вторая тут же набрала высоту и смылась.
Я поднял свою добычу за перепончатое крыло. Надо же – птеродактиль! Небольшой, размером с крупного орла, покрытый нежно‑голубоватой шерстью снизу и темно‑зеленой – сверху. Длинная пасть усеяна мелкими зубами, на лапах – вполне приличные когти.
Осмелевшая Марфа просунула голову и попыталась клюнуть поверженного врага.
– Кыш, трусиха! – сказал я.
Марфа обиделась и отошла. Я опустил птеродактиля на травку. Что‑то мне в нем не нравилось. Что‑то было не так. Что?
Я задумался. Мои звери мне не мешали. Зато снова оживились птицы. Вот! Вот оно! Я внезапно понял, что мне не нравится. Птицы. И птеродактиль. Вместе! О таком я никогда не слышал, зато слышал о совсем обратном: эволюционные слои никогда не пересекаются. Или по планете бродят динозавры, или ее фауна состоит из зверей и птиц. Почему – неизвестно, но до сих пор на всех открытых Землях было именно так. М‑да…

* * *

Да, Земель оказалось немало. Причем все они примерно соответствовали Земле‑Исходной. Климатом, атмосферой, отчасти даже животным миром. Иными словами, были вполне пригодны для жизни. Но попасть туда могли далеко не все. Тех, кто мог, назвали Мастерами Исхода.
Забавно, что первым Мастером Исхода оказался человек, совершенно к этому делу не подготовленный. Более того, у него и Дара настоящего не было. Однако он ушел на одну из Земель – и вернулся обратно. Причем вернулся не один, а с подругой, рожденной на другой планете. Звали героя Артем Грива. Каким образом ему это удалось, мало кто знает. Я в число знающих не вхожу. Зато я знаю, что его сын, Владимир Грива, мой тезка кстати, оказался самым настоящим Мастером. И именно в России возникла первая Школа Одаренных.
Не потому, что кто‑то узнал, что сулит человечеству Исход. Просто семья Владимира Гривы стояла у вершин российской власти и имела немалые заслуги перед тамошним обществом.
Свой первый Исход Владимир Грива совершил в тридцать восемь лет. Поздновато, но не следует забывать, что он был первопроходцем. Следует отдать должное также его храбрости и удаче, ведь в то время не было Искателей, не было Слушающих… Словом, первый Мастер кинулся в Исход – как в омут с обрыва.
Вернулся он пять лет спустя. Его узнали не сразу: вместо того чтобы постареть, он стал моложе на двадцать лет. Впрочем, вовремя вспомнили, что его отец когда‑то тоже радикально помолодел.
Сенсация кипела во всех новостных порталах почти целую неделю, потом понемногу начала затихать. Секрет молодости одного человека, пусть даже наследственный, зрителей гало интересовал слабо. Вот если бы – для всех…
Следующий Исход Владимир Грива совершил через три года. За это время он не только восстановился, но и успел узнать историю пропавшего китайского монаха. Того самого, что основал когда‑то секту «Небесные врата». Я слыхал, что один из друзей его отца был ее членом. Так или иначе, но во второй Исход Владимир Грива ушел уже не один, а с ближайшими родственниками: отцом, матерью и младшим братом – тоже Мастером Исхода, но латентным – и с тем самым однокашником отца из «Небесных врат». Так Владимир Грива стал Пророком.
Через три года они вернулись. Биологический возраст всех пятерых соответствовал шестнадцати‑семнадцати годам.
Вот тогда и начался настоящий бум. Все человечество возжаждало уйти .
Пыл немного охладел, когда стало известно, что в процессе перехода в обе стороны неизменно терялись все материальные ценности: от зубных протезов до вшитых чипов, не говоря уже об одежде и кредитных картах. А какой «цивилизованный» человек способен отказаться от удобств личного входа в информационную сеть, системы универсальной доставки и услуг пластической стоматологии ради сомнительного удовольствия жить в шалаше и дышать некондиционированным воздухом? Тем более что возвратившиеся не скрывали – выжить на новой Земле непросто. И можно запросто закончить вновь обретенную молодую жизнь, корчась от укуса какой‑нибудь ядовитой гадины.
Интерес к «возвращенцам» упал так же стремительно, как и вырос. К тому времени, когда Владимир Грива достаточно восстановился (успев за это время основать первую Школу Одаренных), количество желающих уменьшилось в тысячи раз. Но оставшихся все же было немало. Десятки тысяч.
И тут оказалось, что существует еще одно препятствие: чтобы уйти в Исход, требовалось безграничное доверие к Мастеру.
К счастью, к тому времени авторитет и харизма Владимира Гривы были столь велики, что в следующий Исход он увлек с собой четыре тысячи человек. И создал первую Колонию.
Вот так всё и началось.

* * *

Пляж был песчаный, белый и пологий. Длинные неторопливые волны, зеленоватая вода – до самого горизонта.
Песок жег пятки. Тем приятнее было прикосновение прохладной воды. Мишка следом за мной вразвалочку подошел к кромке прибоя, лизнул набежавшую волну, кивнул массивной головой. Я тоже попробовал: обычная морская вода. Соленая. Во влажном песке что‑то блеснуло. Неужели стекло? Вряд ли. Скорее, кусок кварца.
Я поднял угловатый камешек. Надо же! Алмаз!
Размахнувшись, я швырнул его подальше… Поверхности он не коснулся: из воды выметнулась серебристая рыбина и схавала камешек на лету. Это заинтересовало Мишку. Он вошел поглубже, привстал, высматривая добычу. Рыбку Мишка любит.
Солнце висело почти в зените. Я примерно прикинул склонение, время… Очень немного знал я об этой планете. Но знал, что она не совсем обычная. Главным отличием от прочих Земель было то, что ее ось вращения не имеет наклона. Следовательно, годовые температурные колебания здесь относительно невелики. Судя по температуре и солнцу, я сейчас находился где‑то в экваториальной или тропической зоне. Переселенцы, насколько мне известно, обосновались в зоне «вечной весны», то есть умеренного климата. В Северном полушарии. То есть в самом лучшем случае от меня до них – несколько тысяч километров.
А если я приземлился на другой половине «шарика», то в три раза дальше. Это по прямой. Но по прямой из нас четверых может передвигаться только Марфа. Так что даже в лучшем случае нам предстоит неблизкое путешествие. От пятисот до тысячи дней пути по более или менее приличной дороге. Вот только подобных дорог в окрестностях что‑то не наблюдалось.
Я уселся на влажный песок и задумался. Лакомка бесшумно подошла и улеглась немного поодаль, так, чтобы волны не доставали. В отличие от Мишки, она недолюбливала воду.
Итак, что мне известно о данной планете?

* * *

Наши Искатели промыслили эту Землю лет десять назад, но ничего толком разобрать не сумели, кроме того, что это – Земля и, соответственно, условия жизни на ней подходящие для человека.
Еще через пару лет относительно молодой Пророк по имени Шу Дам начал готовить Исход. Эта Земля показалась ему подходящей, поэтому еще через шесть лет (Исход – дело серьезное) Шу Дам скомплектовал группу из полутора тысяч последователей (не так уж мало для молодого Пророка) и, после двухгодичной подготовки, ушел в Исход.
Предполагалось, что года через три он восстановится достаточно, чтобы совершить обратный Исход и вернуться в Центральную Сибирь с полным комплектом сведений. Трех лет обычно хватало, чтобы колония успела создать инфраструктуру, наладить кое‑какую промышленность, укрепиться и собрать подробную информацию о планете: ее потенциале, местонахождении и перспективах развития. За следующие двадцать пять–тридцать лет население колонии увеличивалось раза в три‑четыре за счет естественного прироста и еще процентов на пятьдесят – за счет новых колонистов из тех, кто не хотел или не мог начинать с шалашей и кремневых топоров, а желал сразу получить минимальные блага цивилизации, даже за счет будущего ущемления в гражданских правах. Обычно это были родственники первых колонистов.
Если все шло гладко, как, например, это происходило на моей родной планете, то лет через пятьдесят колония формировала собственную теократию, а то и несколько – по числу самостоятельных государств, и «выращивала» собственных Мастеров Исхода, Искателей и Слушающих, после чего «встраивалась» в общую сеть и начинала поиск собственных Земель.
Так происходило, если всё шло гладко. Но – не всегда. Бывало, что колония хирела и чахла, колонисты уменьшались числом, тонули во внутренних разборках – и дело кончалось полной эвакуацией и рассредоточением по другим мирам. Бывало, что за полсотни лет на планете не рождалось никого с данными Мастера Исхода, и в этом случае колонию тоже переселяли, поскольку иначе ей грозила полная изоляция.
В общем, причин, по которым поселенцы сбивались с праведного пути, было много. Природные катаклизмы, эпидемии, вспышки немотивированной агрессии – болезни, от которой человечеству так и не удалось избавиться до конца. Для подобных случаев и существовала служба Спасателей, которые при необходимости могли выступать в качестве миротворцев, эвакуаторов, а то и, не дай бог, просто могильщиков.
Но до сих пор (во всяком случае, это касалось нашей Земли) деструктивные процессы в новой колонии начинались уже после того, как осуществивший Исход Пророк покидал планету.
Все‑таки авторитет Пророка среди его последователей очень высок.
Нынешний случай можно было назвать чрезвычайным. И необъяснимым.
Однако ни у кого не было сомнений, что на планете случилась настоящая трагедия.
Так что ничего хорошего я не ждал.
Но пошел. Наша Теократия сочла меня наиболее подходящим, так что выбора у меня не было. То есть я имел право отказаться…
Однако еще не было случая, чтобы Спасатель отказывался от миссии, а мне вовсе не хотелось стать первым струсившим.

* * *

Тень от воткнутой в песок палочки сместилась и чуточку укоротилась. Ага, берег, на котором мы сидим, обращен к полюсу. Правда, неизвестно, к Северному или к Южному.
Если к южному, то нам – в другую сторону. Если к северному, то нам прямо. То есть по направлению к горизонту. М‑да… Надо бы хоть на местности определиться.
– Марфа! – позвал я.
Поганка даже не отреагировала. Сидела на верхушке белого камня и делала вид, что спит.
– Марфа! Наверх!
Ноль реакции.
Лакомка поднялась, стряхнув песок, и подкралась к пернатой бездельнице. Шлепок – и Марфа, шумно хлопая крыльями, взмыла в воздух, а затем плавными кругами пошла вверх, забирая в сторону моря. Моя птичка не забыла о зубастых ящерах. Интересно, что она обнаружит?
До Исхода я мог бы, сосредоточившись, увидеть мир ее глазами, но сейчас мои способности равнялись нулю.
После Исхода всегда так.
Сознанию и тому, что вне сознания, требуется время, чтобы установить контакт с Высшим чужого мира. Нечто вроде акклиматизации. Почему так происходит, никто толком не знает, но это абсолютно точно никак не связано с каким‑нибудь там «накоплением маны». Скорее, это похоже на восстановление работы мускулов после длительной неподвижности.
Хотя я не теоретик. Я практик. Меня больше интересует, что можно, а что нельзя, а не – почему можно или почему нельзя.
Марфа вернулась довольно быстро. Плюхнулась на песок, уставилась на меня. Глупая птица не могла взять в толк, что я больше не читаю в ее птичьих мозгах. Я хлопнул в ладоши, изобразил пальцами: покажи, что видела. Простейшим сигналам я ее обучил заранее.
Марфа встрепенулась, двинулась вразвалочку по песку, описывая некую кривую. Метров через десять развернулась и двинулась в обратную сторону. Получилось нечто вроде полумесяца. В завершение моя орлица чиркнула лапой поперек, обозначая место, где мы сейчас находились. Так, целый мешок радости. Выходит, мы на острове. То‑то так легко к морю вышли.
– Молодец! – похвалил я. – А еще где‑нибудь землю видела?
Марфа втянула голову в плечи: не видела.
– Надо искать, – сказал я. – Ищи, Марфа. Там! – Я махнул в сторону моря.
Птица, склонив голову, скептически уставилась на меня.
– Надо, Марфа, надо! Давай!
Наша разведчица сообразила, что увильнуть не удастся.
– Мишка, – крикнул я. – Хватит дурью маяться! Пошли владения осматривать!

Островок оказался небольшим: километров шесть в длину. Похоже, вулканического происхождения. Самыми крупными животными здесь были те ящерицы, которыми мы позавтракали. Птеродактили, так напугавшие Марфу, больше не попадались. На острове имелось два источника воды, несколько сортов плодовых деревьев и очень перспективная бамбуковая роща. Собственно, это был не совсем бамбук, но для наших целей он определенно годился. А цель у меня была простая: соорудить катамаран. Марфа углядела на север‑северо‑востоке (я решил исходить из того, что мы в Северном полушарии) еще один остров или даже несколько, я толком не понял. До него, насколько можно было судить, километров сто, то есть вполне приемлемое расстояние.
В любом случае, выбор у меня был небогатый: или плыть, или сидеть на острове несколько лет, пока не восстановятся способности к Исходу. Второй вариант я счел позорным, и мы дружно взялись за работу.
На изготовление катамарана ушло трое суток. Если бы не Мишка с Лакомкой, я, со своими хилыми каменными орудиями, провозился бы не меньше месяца. В качестве креплений мы использовали лианы и ремни из кожи ящериц.
Осмелевшая Марфа убила несколько птеродактилей. Из их крыльев я сначала хотел сделать парус, но потом передумал и сшил мешки для провизии и набедренную повязку. Еще изготовил лук и несколько дюжин стрел с костяными наконечниками. Тетиву сплел из сухожилий. Их же использовал вместо ниток. Много провизии брать не стали. Марфа показала себя отличным рыболовом, а рыбы в здешнем море‑океане было полно. Воду я тоже запас лишь на себя и Лакомку. Мишке и Марфе должно было хватить рыбьего сока. Катамаран получился здоровенный, грузоподъемностью тонны в полторы. Для паруса использовали ящеричьи шкуры, и получился он небольшим. Ящериц на острове уже почти не осталось. Зато у нашего катамарана был мотор. Мотор назывался «Мишка». С «мотором», в безветрие, катамаран развивал скорость аж в два узла, а с попутным ветром и того быстрее. Имя нашему судну было присвоено «Дерзость», хотя более подошло бы «Авантюрист».
Тем не менее на четвертые сутки мы покинули гостеприимный островок. Уверен, в этот день все его исконные обитатели вздохнули с облегчением.
На то, чтобы добраться до следующего островка и пополнить запасы воды, ушло еще пять дней. Море было спокойно, наша «впередсмотрящая» Марфа уверенно прокладывала курс, и первый этап путешествия прошел без происшествий. Следующий этап – тоже, если не считать того, что Мишку едва не сожрала тварь, похожая на помесь крокодила и косатки и не уступавшая последней размерами. К счастью, Мишка успел вскарабкаться на настил, и тварь, оказавшаяся довольно глупой, потеряла к нам интерес и уплыла. Однако Мишка еще часа три боялся лезть в воду.
Следующую остановку мы сделали на небольшом островке. Чуть‑чуть разнообразили рыбную диету мясом и фруктами. Катамаран держался молодцом. Я тоже. Особенно приятно было то, что у меня вроде бы начали восстанавливаться способности: я стал чуточку «чувствовать» своих друзей. Хотя, возможно, я просто привык жить «глухонемым».

* * *

Идея брать с собой в Исход животных возникла практически сразу же. Никаких проблем не возникло. Животное совершенно спокойно следовало за своим хозяином, Мастером Исхода. Очень кстати, особенно на первых порах, когда у Мастера не было ничего, кроме собственных мускулов.
Однако еще лучше, если спутником Мастера станет не просто собака или лошадь, а нечто более разумное и эффективное. Ключом к этому был геном. В Исход нельзя было взять даже носовой платок. Но геном сохранялся полностью. Причем даже в том случае, если изменения были внесены уже после рождения индивидуума. Науке пока не удалось узнать механизм Исхода. Результат наблюдали многократно. Практически мгновенная «материализация» человеческого тела. Из ничего. Законы сохранения – побоку. Чуть позже (в пределах четверти часа) – «одушевление» материи. В первые минуты тело представляло собой «пустышку». Сердце и все прочие внутренние органы работали, но – никакой мозговой активности. Это было установлено точно. Так же точно было определено: именно спиральки ДНК являются основой «физической сборки» на финальной стадии Исхода.
Как только это выяснилось, генная модификация стала едва ли не самой приоритетной отраслью науки.
На Земле‑Исходной в основном занимались теорией – там еще свежи были воспоминания о феномене спонтанной деструкции.
А вот на иных Землях с геномами экспериментировали вовсю. Причем не только с геномами животных, но и с человеческими.
Правда, идеологическое обеспечение этих экспериментов очень существенно изменилось. Исследования велись исключительно под контролем Одаренных. Как правило, опытных Логиков‑Интуитивов , способных промыслить все последствия и убедиться, что эксперимент не выйдет за рамки допустимого и не нарушит Равновесия, установленного Высшим.
Результат этой работы – мои модифицированные кости и мышцы. И мои друзья: Мишка, Лакомка и Марфа.
Вообще‑то, моя тройка – почти стандартная команда Спасателя. Особенно удачным считаются модифицированные медведи. К сожалению, закрепить их как породу практически невозможно. Селекционерам приходится поддерживать сразу несколько линий, и только один детеныш из сотни оказывается наделен полным комплектом достоинств. Достоинств явных, вроде силы, выносливости, неприхотливости и поразительного ума. И – достоинств скрытых, таких как умение распознавать яды или безукоризненно чувствовать направление. Есть особи более удачные, есть – менее. Лично я считаю, что мой Мишка – лучший.

Глава третья
«Киты»

На одиннадцатый день плавания случилось нечто, повергшее меня в полную растерянность. Нет, на нас никто не напал, и погода по‑прежнему оставалась прекрасной. Но прямо по нашему курсу, хотя и довольно далеко, я увидел фонтан. А потом еще один. Сначала я просто не поверил своим глазам: решил, оптическая иллюзия. Погода жаркая, над водой – марево… Привиделось. Но через некоторое время я видел целых три фонтана, уже не строго впереди, а несколько левее. И ближе. Черт меня подери! Неужели киты?
Птицы и птеродактили – это еще куда ни шло. Но птеродактили и млекопитающие? Причем высокоразвитые…
Посылать Марфу на разведку было бесполезно. Смотреть ее глазами я смогу еще не скоро, а получить внятную информацию от этой ленивой помеси кондора и гуся не представлялось возможным.
В конце концов, почему я решил, что фонтан, даже очень характерный фонтан, – это обязательно кит? Может быть, какой‑нибудь подводный гейзер? Или еще какая‑нибудь хренотень?
Следующий «выброс» произошел менее чем в двухстах метрах от нашего плота, и от версии «подводного гейзера» пришлось отказаться. Гейзеры не перемещаются.
Я подозвал Мишку, дождался очередного «выплеска» и предложил ему сплавать – поглядеть, что это за диво?
Мишка отказался наотрез. Так решительно, что я не рискнул настаивать, хотя и подозревал, что он просто не может забыть зубастое чудище, чуть им не пообедавшее. Но один полезный вывод из Мишкиного поведения можно было сделать: мой медведь полагал, что фонтаны – не природное явление, а следствие жизнедеятельности живых существ очень приличных размеров.
К сожалению, вернее к счастью, наши курсы не пересеклись. Самый близкий фонтан вырос над морем более чем в сотне метров от нас. Зато я услышал сопровождающий его звук. Очень знакомый.
И, чтобы у меня вовсе не осталось сомнений, мне был продемонстрирован хвост: две характерные лопасти на мощном стебле. Горизонтального, а не вертикального, как у рыб, расположения. Значит, все‑таки киты?
Будь это на моей родной планете, я бы нисколько не удивился. Китам свойственно мигрировать в теплые воды. Для спаривания, я полагаю. В холодной воде с этим делом могут возникнуть трудности. Так что киты в тропических водах – нормально. Но если вспомнить о полном отсутствии млекопитающих на островах… Бог, конечно, всемогущ, но вряд ли он сотворил тут китов, позабыв о крысах.
Я размышлял об этом до самого вечера (благо, делать мне всё равно было нечего), а к вечеру меня осенило.
Почему обязательно млекопитающие? А если это какие‑нибудь гигантские ихтиозавры? Они ведь тоже дышали (или дышат?) воздухом. И у них – такой же горизонтальный хвост. Так почему бы им не пускать фонтаны, как каким‑нибудь кашалотам или блювалам?
Эта разумная идея меня несколько успокоила. Очень не люблю нестыковок. Есть такой негласный закон Спасателей: любая несообразность чревата неприятностями.

Глава четвертая
Материк

Вот так, от островка к островку мы наконец добрались до материка. Высадились в уютной бухточке, вскарабкались по крутому откосу – и оказались в довольно сухом смешанном лесу из тех, где солнечный луч касается земли, только если падет один из древесных великанов.
Мои звери заметно оживились, особенно Лакомка, которая терпеть не может воду. А вот Марфа была недовольна. Она любит простор: степь, море – всё равно. Здесь же, в переплетении ветвей, ей было не развернуться. Марфа, нахохлившись, ехала на спине у Мишки и мрачно косилась на местную фауну.
Интересная здесь была фауна. Множество всевозможных птиц самых ярких расцветок, полно лягушек, пауков, крабов, а также ящериц, змей и прочих пресмыкающихся всех расцветок и размеров. Я заметил и нескольких птеродактилей, небольших, размером с крупного попугая.
И – ни одного зверя. Ни обезьян, ни крыс, которые кишмя кишат в джунглях моей родной планеты. Если бы не птицы, я бы решил, что здесь царят динозавры. В нашей базе данных были сведения о нескольких подобных планетах. Правда, там же было сказано, что ни на одной из них не удалось создать колонии. И еще я знал, что на этой планете динозавров быть не должно. Не стал бы Пророк совершать Исход на планету динозавров.
Или он ошибся?
Или ошиблись Искатели?
Или ошибся я сам: угодил совсем не туда, куда следовало?
Внезапно Мишка, бежавший впереди и прокладывавший путь среди молодой поросли, резко остановился и заревел. Шерсть на его могучем загривке встала дыбом. Марфа захлопала крыльями и хрипло заорала.
Я моментально подался в сторону и наложил стрелу. Лакомка обогнула Мишку, просочилась между стеблями и исчезла из виду. Мишка еще раз взревел… и попятился. 
В следующий миг я увидел его противника. Больше всего это было похоже на раскормленного крокодила. Метровой длины пасть, полная торчащих во все стороны зубов, кривые когтистые лапы. Спина чудовища, покрытая буграми и шипами, была шириной с Мишкину, но раза в полтора длиннее. Мишка отодвинулся еще на пару метров назад. Тварь наступала. Мишка покосился на меня: напасть? Я мотнул головой.
Но тут чудище напало само. Я даже не ожидал от него такой прыти: оно подскочило сразу на всех четырех ногах и, распахнув пасть почти под прямым углом, попыталось ухватить Мишку за морду. Мишка еще проворнее отскочил, а я послал стрелу прямо в зубастый чемодан. Промахнуться было невозможно. Стрела исчезла в разверстой глотке, пасть захлопнулась со звуком врезавшегося в щебенку экскаваторного ковша. Зверюга остановилась. Вид у нее был удивленный. Возможно, она рассчитывала, что в ее желудок попадет что‑то более солидное, чем бамбуковая палка с костяным наконечником.
Следующую стрелу я вогнал в выпученный глаз.
А вот это «крокодилу» совсем не понравилось. Однако, вместо того чтобы обрушиться на меня или Мишку, тварь с невероятной быстротой завертелась на месте.
Хряп! Мишка изловчился и вмазал «крокодилу» по «переносице». Раздался отчетливый хруст, Мишка увернулся от толстого хвоста, подпрыгнул (внушительное зрелище!) и всеми четырьмя лапами обрушился на плоскую голову чудовища. На этом битва закончилась. «Крокодил» подергался некоторое время и издох. Мишка, поднатужившись, перевернул его брюхом кверху. Брюхо было нежно‑розового цвета. Еще один удар когтистой лапы… И мерзкая вонь ударила мне в нос.
Не стали мы это есть. Даже не брезгующая падалью Марфа. Зато «крокодильи» зубы я, с Мишкиной помощью, извлек и собрал в мешочек: на наконечники.
Дальше мы шли без помех. До самого водопада.
Прекрасное зрелище. Стометровая стена воды, с ревом и грохотом падающая на каменные зубцы и взрывающаяся радужным фейерверком. А чуть дальше – прозрачное гладкое голубое зеркало. К сожалению, стометровая черная отвесная скала, с которой так красиво низвергался водопад, вздымалась как раз на нашем пути. Такое ощущение, словно часть земной поверхности вдруг осела вниз, образовав гигантскую ступень. Сверху – лес, снизу – тоже лес.
Я очень внимательно изучил скалистую стену с обеих сторон водопада. В некоторых местах каменная плоскость была вертикальна, а кое‑где наклон был даже отрицательным, но эти «лбы» можно было и обойти. Пожалуй, я мог бы подняться даже без горного снаряжения.
Но только я. Даже Лакомке, которая без труда взбиралась на дерево со мной на спине, я не разрешил бы лезть вверх без страховки. Не говоря уже о Мишке.
Придется искать обход. Ничего, найдем. Это ведь не труднее, чем переплыть океан на бамбуковой самоделке. Пошлю Марфу – она быстренько отыщет подъем поудобнее.
Но не сегодня. Сегодня пора искать место для ночлега. Судя по размеру глаз крокодилоподобной твари, ее родичи выходят на охоту после заката. А в нашей компании только Лакомка предпочитает темноту дневному свету.
Место для ночлега нашли в скале. Довольно длинную трещину, сужающуюся у входа так, что Мишка еле протиснулся. Но это было и хорошо. Значит, не пролезет кто‑нибудь покрупней. Я еще не вполне уверился, что попал в мир динозавров, но похоже, это было именно так. Мишка могуч. На моей планете нет зверя, с которым он бы не совладал. Но супротив динозавра в десять тонн весом он не потянет. Не та весовая категория.
Что же все‑таки стряслось со здешней колонией?

* * *

Всё, что мне было известно, так это то, что Слушающие, чьей обязанностью было периодически промысливать новообразованные колонии моей родины, совершенно неожиданно поймали «смертный крик» Пророка. Это было ЧП. Не то чтобы мы никогда не умирали, вовсе нет. Меня, например, довольно легко убить. Сразу после Исхода это может сделать даже ребенок. Да и в течение следующего года я немногим сильнее обычного натренированного вояки. Потому и сопровождает нас обычно не команда людей, таких же беспомощных, а разное модифицированное зверье, способное при нужде оторвать голову льву.
Однако Дар постепенно восстанавливается. А вместе с Даром, дающим возможность Одаренному постигать и соединяться с Высшими Силами, Одаренный (в меру своего Дара) обретает собственную Силу, которая (опять‑таки в гармонии с Даром) позволяет нам в той или иной степени вникать в окружающий мир и во всё, что его составляет. А у тех, чей Дар обладает активной составляющей (теле– и пирокинетиков, активных эмпатов и телепатов и, разумеется, у нас, Мастеров Исхода), появляется возможность физически воздействовать на реальность.
Поэтому, чтобы убить Мастера Исхода (тем более – Пророка), восстановившего силы, не хватит и дюжины львов. Он просто не позволит им себя убить. Да они ноги ему будут лизать, если он пожелает. Конечно, в отличие от Даруемого свыше Единства с Сущим, не имеющего границ и пределов, собственная, так сказать, личная Сила Одаренного весьма ограниченна и стремительно слабеет по мере удаления от объекта воздействия.
Тем не менее даже частично восстановившийся Мастер внушит дикий ужас любому хищнику раньше, чем тот приблизится на расстояние эффективной атаки.
Слушающие, поймавшие «смертный крик», не могли оценить Силу погибающего Пророка. Их Дар, как сказано выше, другой природы. Но эмоционально‑деструктивная составляющая «крика» была так велика, что Слушающие даже не сразу поняли, что именно они промыслили . Зато очень четко уловили, откуда пришел «крик» и кто именно «кричал».
Пророк Шу Дам.
Глава колонии Центральной Сибири на новой, пока еще безымянной Земле.
Пророк, у которого было достаточно времени, чтобы полностью восстановить свой Дар .

По такому случаю вмиг был собран Малый совет теократов.
Меня там, разумеется, не было – рылом не вышел. Со всеми материалами я познакомился позже. Впрочем, материалов было немного. После двухчасовых дебатов Мудрые решили прибегнуть к совместной медитации. Подобного не случалось со времен «Островной» войны с Южной Теократией Чуань. Тогда результатом медитации было найденное компромиссное решение, после которого война и закончилась. Я понимаю, почему Мудрые так забеспокоились.
Срок жизни, вернее, возможность омоложения человека (неважно – Одаренного или обычного) определяется его способностью уйти в Исход. Обычному человеку для того, чтобы уйти, требовался Пророк. То есть Мастер Исхода с достаточно мощной харизмой, чтобы увлекать за собой других. От этих других требовалось лишь проникнуться к нему любовью или, по крайней мере, «слепой» верой. С возрастом (реальным, а не биологическим), как это ни печально, человек понемногу теряет как способность безоглядно любить, так и способность так же безоглядно верить. В итоге рано или поздно обычный человек уже не мог последовать за Мастером в Исход, и ему оставалось надеяться только на достижения медицины. В отличие от большинства, Одаренные, в силу своего Дара и, следовательно, твердой связи с Высшим, эту способность утратить не могли. Но для Исхода им все равно требовался Мастер. А самому Мастеру для Исхода не нужен был никто. Только единство с Высшим и вчувствование в ту Землю, на которую он отправлялся. Поэтому даже среди Одаренных Мастера Исхода были самыми почитаемыми. И управляли Теократиями в основном именно они. И в Советах Мастеров Исхода было втрое больше, чем Логиков‑Интуитивов.
Старые Мастера жили долго и насыщенно.
Достаточно раз в тридцать–сорок лет совершать «паломничество» на одну из близких по этносу и религии освоенных земель (туда, где уже не подстерегают всевозможные опасности) – и Мастер снова становился молодым. А через два‑три года, когда к нему полностью возвращался Дар, Мастер мог вернуться на родную Землю. А мог и остаться. Место в Совете Теократии, среди таких же старых и опытных Мастеров Исхода, ему было обеспечено.
Вот почему прожившие пару‑тройку веков и выбравшие относительно безопасные занятия Мастера считали себя практически бессмертными.
А тут такое! То, что способно убить Пророка, Главу Колонии, спустя два года после Исхода, то есть практически полностью восстановившегося, могло угрожать любому из них. Вот почему «мудрые» просто сгорали от желания узнать, как было дело.
Но ничего не узнали.
Медитация длилась почти пять суток (часть членов Совета пришлось искусственно подкармливать), но результат ее был еще более обескураживающим, чем начальная информация.
Оказалось, что Мастер Исхода Шу Дам не просто умер. Оказалось, что смерть его была мучительна и почил Шу Дам не по собственной воле (такое бывало), а по воле чужой. И последний выплеск был, по сути, отчаянной попыткой уйти в Исход. Неудачной попыткой.
И когда Совет вынужден был признать свое бессилие, пришла очередь Спасателя. Перебрав несколько кандидатур, теократы выбрали меня. Честь, от которой хочется отказаться. Я уже был достаточно опытен, чтобы это понимать. Равно как и то, что отказаться нельзя.

Глава пятая
Земля‑исходная

Первый раз я ушел в Исход, когда мне исполнилось шестнадцать. Считалось, что в более раннем возрасте Исход может повредить способностям будущего Мастера. Ушел не сам, а следуя за Пророком, зато не куда‑нибудь, а на Землю‑Исходную.
Следующие полгода, весну, лето и часть осени я жил в одном из монастырей близ русского города Пскова. Молитва, работа, трапезы и посты. Раз в неделю – беседа с настоятелем о преимуществах Православной веры. Настоятелю не сказали, что я – потенциальный Мастер Исхода, а сам он этого определить не мог, поскольку был обычным человеком, и человеком очень неплохим: мудрым, добрым и искренне верующим.
К сожалению, он относился к той части христиан, которые не считали возможным использовать Исход для продления жизни, полагая, что Бог дал человеку одну жизнь и именно эту жизнь следует прожить как подобает. Ради жизни Вечной. Тогда, мальчишкой, я был с этим категорически не согласен, но уже достаточно соображал, чтобы держать язык за зубами. Временами мне было просто жаль «наивного и старомодного дедушку».
Теперь‑то я понимаю, что настоятель был вовсе не наивен. Он видел и чувствовал многое, недоступное шестнадцатилетнему сопляку даже с экстраординарными способностями. Не говоря уже о том, что столь верующий человек просто не способен последовать не за Богом, а за человеком, пусть даже и наделенным необычными способностями.
В общем, эти полгода тоже пошли мне на пользу. Тем более что в сравнении с тренировками, которыми – в прямом смысле с колыбели – изнуряли меня учителя и инструкторы, монастырская жизнь казалась чуть ли не бездельем.
Наверное, нечто подобное чувствовал в древние времена юный ниндзя, которого отправили в храм с поручением подметать лестницу. После критических нагрузок, после кошмарных упражнений по укреплению костной ткани пропалывать грядки и выгребать навоз за «экологически чистыми» коровами – чистое наслаждение. Мне приходилось втихую нагружать себя «настоящей» работой, чтобы мои мышцы, кости и внутренности не забыли, к чему их готовили.
Потом меня забрали и отвезли в Подмосковье. Там был самый крупный в России центр, где обучали Одаренных.
Позже был гималайский поход, едва не закончившийся для меня плачевно.
Но я выжил, оклемался (на это потребовался целый год) – и мною, наконец, занялись всерьез.
Следующие три года из меня вытесывали металло‑керамическую статую под названием «Мастер Исхода», попутно накачивая знаниями и навыками.
Потом был еще один Исход в качестве ученика Пророка. В миленькое местечко, которое потом назвали Альбионом Третьим. Там я нарабатывал практические навыки формирования колонии, когда усилиями трех тысяч голых людей создавалась первоначальная база: основы промышленности и сельского хозяйства. Ибо сказал Господь: «Плодитесь и размножайтесь!» И предоставил человеку шикарную возможность реализовать это право… «В поте лица своего».
С Альбиона на Землю‑Исходную я вернулся самостоятельно.
Теперь мне предстояло возвращать долги.
На Земле‑Исходной ничего не делали даром. Единственная планета, где государства не были теократиями и где сохранили все нюансы и особенности национальных культур и все многообразие вер и обычаев. Планета, принимавшая ежедневно не менее миллиона «посетителей» с сотен Земель, беспощадно эксплуатировала своих гостей и не уступала задаром ни крохи своих знаний, своей культуры – нематериального, но весьма ценного «богатства». Колонии, даже полностью обособившиеся, не возражали. Земля‑Исходная была своеобразной Меккой. Но Меккой изрядно перенаселенной и почти полностью истощившей собственные ресурсы. Планета, где никель добывали с глубины пять километров, а энергию – со стратосферных «солнечных парусов», не могла на халяву обеспечивать несколько миллиардов «гостей», которым нечем было расплатиться, кроме всё тех же знаний. Или собственных рабочих рук.
Меня ожидала работа Спасателя. В спасательной службе России, поскольку моя родина считалась «продолжением» России, и именно здесь я получил «высшее» образование.
Я честно отслужил восемь лет, совершил два рейда, причем в первом едва не погиб и потерял всю свою первую команду. Из второго я возвратился уже не на Землю‑Исходную, а домой, в Центральную Сибирь.
Исход на эту «неправильную» планету был первым, который я совершил с родины.

Глава шестая
Плато чудовищ

Ночь прошла спокойно. Приглушенный гул водопада действовал успокаивающе. Я проснулся лишь однажды – когда вернулась с охоты Лакомка.
Пантера приволокла что‑то съедобное, и мое зверье устроило маленький пир.
Под эти‑то приятные звуки я снова уснул.
Утром я первым делом отправил Марфу на разведку. Объяснить, что он нее требуется, оказалось делом непростым. Только с помощью Лакомки удалось растолковать туповатой птице, что ей нужно найти. Нет, насчет туповатой я неправ. По части сообразительности Марфа дала бы десять очков форы даже ворону. Я бы даже сказал, что ее сообразительность где‑то на уровне двухлетнего ребенка, если бы ее способ мышления не отличался принципиально от человеческого. Чтобы развить мозг животного, такого как Лакомка или Мишка, требовалась не только филигранная работа генных инженеров, но – и это главное – воспитание Мастером‑эмпатом. Таким как я. Фактически, в каждого из своих зверей я «вложил» частичку себя, научил их мыслить «по‑моему», по‑человечески. Но то – звери. С птицей подобное не прошло. У нормальной птицы «мышление» намертво завязано со способностью летать. Вот и Марфа «мыслит» крыльями и глазами. Ей можно показать фотографию, где указана цель, и птичка запросто отыщет то, что нужно. Когда мои способности восстановятся, общаться с Марфой станет очень легко. Ей достаточно мысленно «показать» картинку – и задание понято. «На пальцах» же я еще кое‑как могу объяснить Марфе простейшие вещи вроде «воды» и «суши». Но как растолковать понятие «удобный подъем» существу, для которого нет разницы между отвесной скалой и пологим подъемом?
Кое‑как, на пару с Лакомкой, чьи эмпатические способности восстановились быстрее моих, мы «вразумили» Марфу и отправили на разведку. А сами предались безделью. Точнее, отправились купаться. Еще точнее, купались мы с Мишкой. Даже устроили соревнование: кто дольше просидит под водой.
Меня научили самостоятельно держаться на воде в четыре месяца. В возрасте девяти лет я освоил технику «медленного дыхания», вчетверо удлиняющего дыхательную паузу.
Мишку «водным искусствам» никто не учил. Тем не менее он выиграл, а я, соответственно, проиграл.
Лакомка все это время сидела на берегу и взирала на нас с большим неодобрением. Разыгравшийся Мишка окатил ее водой. Лакомка обиделась и объявила охотничью забастовку. Пришлось позавтракать фруктами.

* * *

Вообще‑то я очень люблю своих зверей. Больше, чем кого‑либо из двуногих сородичей. Они не просто друзья. Они – моя семья. Моя единственная настоящая любовь.
Я знаю, о чем говорю, потому что однажды, еще до первого Исхода, я полюбил одну девушку. Но… Я ушел в Исход, а она осталась. Вновь мы встретились через шестнадцать лет. К этому времени у нее родился сын. Мой сын, который выглядел моим ровесником.
У Спасателей не бывает человеческих семей. У меня масса приятелей и подруг на всех планетах, где я побывал. Подозреваю, что и детишек у меня изрядно: очень многие девушки просто мечтают родить от Мастера Исхода, надеясь, что ребенок унаследует способности отца. Честно говоря, я их не понимаю. Роль матери в воспитании такого ребенка минимальна. Как только ребенка оттестируют (а это происходит еще в перинатальный период – и уже тогда начинается особая работа по формированию зародыша), мамашу возьмут на особый контроль. После родов вокруг малыша сразу образуется тесный круг из инструкторов, эмпатов и прочих специалистов. А годика в три ребенка у матери вообще заберут. Навсегда.
Я не понимаю таких девушек, зато я прекрасно понимаю государства, которые всячески поощряют подобные настроения. Возможно, непоследнюю роль играет и материальный стимул. За рождение Одаренного матери полагается такая премия, что всю остальную жизнь она может провести бездельничая и купаясь в роскоши. Разумеется, речь идет о развитых Землях. Но и в колониях матери Одаренных не бедствуют.

* * *

Пока ждали Марфу, Лакомка с Мишкой спали, а я занимался сапожными работами. Запарило меня ходить босиком. Неудобно, да и опасно. Моя разведчица вернулась, как раз когда я закончил. Вернулась слегка потрепанная, но очень гордая. Птеродактиль или какая‑то другая летучая тварь вознамерилась ею позавтракать. Но позавтракала Марфа. Победа стоила ей нескольких перьев и укушенной лапы. Укус я промыл, а перья со временем вырастут новые. Пустяки. С большим трудом удалось напомнить Марфе, что посылали ее не за приключениями, а с конкретным делом.
«Да, – сообщила Марфа. – Я нашла. Только я очень устала и поэтому поеду верхом». На Мишке то есть.
Мы все знали, что Марфа не столько устала, сколько обожралась. Летать на сытый желудок она страшно не любит. На сытый желудок она предпочитает подремать. Не будь она так труслива, мы бы ее увидели не раньше полудня. Но здесь, в незнакомой местности, когда вокруг шастает и летает столько страшных созданий, Марфа предпочитает дремать поблизости от нас.
Двинулись обычным порядком: впереди Мишка с Марфой на загривке, затем я, Лакомка – замыкающая.
Мишка ломился сквозь заросли, как танк: с хрустом и топотом. При необходимости он мог двигаться так же бесшумно, как Лакомка, но сейчас требовалось обратное: чтобы треск стоял и земля дрожала. Чтобы вся ядовитая живность вроде змей и скорпионов успевала убраться с дороги. Здешних скорпионов я уже видел – твари с ладонь. Чему удивляться, если вчера вечером я убил комара размером с крупную стрекозу. Конечно, у меня приличный иммунитет к ядам и «встроенная» иммунная система, но никакого желания тестировать на себе активные токсины здешней фауны я не испытывал. С этой целью я и сапожки себе сварганил. С подметками из «крокодильей» шкуры. Получилось что‑то вроде шиповок, довольно удобно, хотя по здешнему климату – лучше бы сандалии.
Никто огромный и страшный на нас не напал, так что до обеда мы одолели километров двадцать. Когда температура в лесной «парилке» достигла максимума, а на пути попался чистый ручеек – устроили привал. Я подстрелил упитанную птичку, которую и разделил по‑братски с Марфой: мне – белое мясо, ей – потроха. Кости, просто чтоб добро не пропадало, схрумкал Мишка. После чего у моей команды наступил тихий час, а я занялся модернизацией стрел. Вместо хлипких костяных наконечников насадил на тростниковые древка зубы «крокодила». Они были довольно мелкие.
Получилось то что надо. Жаль, лук у меня слабоват: бьет шагов на сорок. Вот поймать бы жука покрупнее – было бы дело. Из хитина очень качественные накладки получаются: убойная сила раза в полтора бы увеличилась.
Я вообще лук уважаю. Для охоты лучше не придумаешь. Дальнобойность у хорошего лука получше, чем у ручного лазера, и шума никакого, в отличие от огнестрельных и пневматических стрелялок. Хотя, если здесь водятся динозавры, лучше, конечно, иметь под рукой лазер. А еще лучше – плазменный метатель. Чтобы – «фук!» – и тонн пять слегка обжаренного мяса к вашим услугам. Но – увы! Плазменный метатель – это уже высокие технологии, вакуумная сборка и прочее. Работы лет на тридцать–сорок для большой колонии при условии максимального благоприятствования. Моя же «высокая технология» – это лук и естественное оружие моих зверушек.

«Удобный подъем», который отыскала Марфа, оказался с теми еще удобствами.
Узкая трещина в скальной стене, слегка расширенная водным потоком. Нагромождение валунов, захлестываемых яростной речушкой. Я глянул – даже как‑то нехорошо стало. Покосился на Мишку: тот уловил мои сомнения, но, похоже, их не разделил: покивал седой башкой: мол, нормально, командир, сделаем в лучшем виде. А Лакомка только фыркнула и элегантным прыжком переметнулась на ближайший валун. Следующий прыжок – темно‑серое гибкое тело окатило пеной, но она уже перелетела на следующий камень, затем – на карниз, с карниза, через буруны, на остроконечный каменный «клык» – и я потерял ее из виду. Мишка пихнул меня головой и тронул лапой вещмешок: мол, пакуй барахло, вьючь – и я пошел.
– Погоди, – попросил я.
Нет, в том, что Мишка поднимется по этому водно‑каменному хаосу, я не сомневался. В таких случаях он всегда точно знает, что ему по силам, а что – нет. Он‑то взберется, зато я – вряд ли. Пожалуй, мне проще будет вскарабкаться прямо по стене. На этом участке она изобиловала трещинами и очень удобными выступами. Я мысленно протрассировал маршрут: всё было нормально, кроме последних пятнадцати–двадцати метров. Там, вдоль всего обрыва, нависал приличный карниз. Хотя, что я, собственно, беспокоюсь? У меня же полно ремней!
Сварганив что‑то вроде подпруги, я навьючил Мишку. Отдельно прикрепил моток из намертво связанных ремней с петлей на конце, объяснил Мишке, что от него потребуется, похлопал напутственно, согнал с него Марфу, вознамерившуюся использовать медведя в качестве лифта, и отправил в путь. Конечно, Мишка скакал не столь грациозно, как Лакомка, но я с первого взгляда уверился, что маршрут ему по плечу. Мишка унаследовал лучшие гены белых медведей. А эта задача ничуть не труднее, чем пробираться по ледяным торосам.
Тем не менее поднимался он довольно долго. И всё это время я чувствовал себя неуютно. Без моих зверушек.
Наконец я увидел, как сверху свесился мой ремень (Мишка взобрался), закрепил лук за спиной и полез. Подъем оказался действительно не слишком трудным. Кроме предпоследнего этапа, когда мне нужно было, оттолкнувшись от стены, пролететь по воздуху около метра, чтобы ухватиться за ременную петлю. Зато финальный этап оказался необычайно легким. Подъемная сила в шестьсот кило шустро вздернула меня ввысь, и через несколько секунд я уже стоял наверху.
Тут было несколько менее влажно, но так же жарко. Деревья, если можно назвать деревьями древовидные папоротники, ростом пониже. Росли эти «растеньица» не сплошь, а купами и рощицами. Между ними – полосы кустарников и густая высокая трава – примерно мне по плечо. У речки деревьев было больше, а трава выше – метра два с половиной. В траве пролегали тропинки и тропы, испещренные следами. Да и в самой гуще травы кипела жизнь: шмыгали какие‑то зверьки, кто‑то кого‑то лопал, кто‑то от кого‑то убегал… Один такой торопыга, на свою голову, выскочил прямо мне под ноги – и был тут же изловлен. Преследователю тоже не повезло: когтистая лапа Лакомки пришлепнула его к земле.
Мой пленник был похож на помесь утконоса и крысы, но не был ни тем ни другим. Коричневая шерстка, голый хвост, на морде – самый настоящий плоский клюв, внутри желтые пластинки – вероятно вместо зубов. Пойманный за шкирку, он покорно висел и ждал своей судьбы. А вот добыча Лакомки вела себя куда агрессивнее. Гибкая тварь размером с лисицу, но с пастью акулы извивалась, хлестала хвостом, скребла когтистыми лапами, пытаясь добраться до своего врага. Но силы были неравные.
Я бросил «крысу» в траву и присел рядом с охотником. Тот, увидев нового противника, яростно зашипел и забился.
– Прикончи его, – велел я Лакомке.
Да‑а… Перед нами на траве лежала уменьшенная копия самого настоящего хищного динозавра. Мощные задние лапы с приличными когтями. Передние поменьше, но тоже отнюдь не рудиментарные. Плоская головка с дырочками ноздрей и ушей, пасть, полная острых зубов. Красавчик, одним словом. Единственное, что мне в нем понравилось, – размеры. Ежели здешние динозавры все такие, то – ура!
Мишка тоже проявил к динозаврику интерес. Гастрономический. Получив от меня разрешение, он аккуратно откусил красавчику голову и лапы, а все остальное сжевал с большим удовольствием.

Прошло совсем немного времени, и я убедился, что не все здешние динозавры – мне по колено.
Примерно через полчасика мы набрели на широкую полосу «выстриженной» травы. Попадающиеся на «газоне» солидных размеров навозные кучи свидетельствовали, что «стрижка» была произведена без помощи орудий труда. За следующей рощей мы обнаружили и «стригунов»: целое стало травоядных очень внушительных размеров. Массивные рогатые твари ростом покрупнее слона объедали верхушки деревьев. Твари поменьше, но явно той же породы довольствовались листвой на ветках пониже и сочной травкой.
Мои звери тут же приняли боевую стойку. Особенно оживился Мишка: наконец‑то появилась добыча ему под стать.
– Ладно, – согласился я. – Давайте поохотимся.
В свой прошлый Исход мы месяца полтора пробирались по степи, где бродили стада всяких парнокопытных. Те, что помельче, быстро бегали, так что мы охотились в основном на тех, что покрупнее: здоровенных бородатых быков наподобие бизонов. Конечно, те быки были помельче бизонов, зато атаковали сразу толпой, так что приходилось использовать всякие хитрости, и тактика была уже отработана.
Первой в поле зрения рогатых чудовищ появилась Лакомка. Рогатые ее проигнорировали. Я решил, что в списке их естественных врагов модифицированные пантеры не значатся.
В сравнении со взрослыми рогачами Лакомка выглядела котенком. Но были в стаде и малыши: самый крохотный – чуть побольше бегемота. Точная копия старших.
Вот его‑то и избрала Лакомка. Стремительный бросок – и она уже сидит на «крошке» и терзает его спину пониже украшенного зубцами костяного «воротника».
«Крошка» заревел трубным басом и понесся куда глаза глядят. К его беде, глядел он не в ту сторону, поэтому со всех ног устремился прочь от стада. Зато стадо отреагировало четко. Секунда – и чудовища образовали правильный круг, выставив наружу бронированные головы и острые изогнутые рога. Но так поступили не все. Три самых здоровых рогача решительно устремились в погоню за малышом, вот только «крошка», несмотря на «всадницу», был очень проворен – догнать его было непросто. Он скакал сумасшедшим галопом, задрав хвост и время от времени высоко подпрыгивая. Лакомка «прилипла» к его спине и продолжала грызть, но, похоже, без особого успеха. Крови я не видел.
Мишка коротко рыкнул и сорвался с места. Наперерез. Я устремился за ним, но, конечно, отстал: при необходимости мой медведь развивает скорость до шестидесяти километров в час.
Я припозднился, а вот Мишка успел вовремя. Встать на пути минимум полуторатонного «крошки» он не рискнул. Лакомка соскользнула в траву, а в следующую секунду Мишка на полной скорости врезался в динозаврий бок. «Крошка» опрокинулся на спину, Лакомка тут же вцепилась ему в живот, а Мишка, насев сверху, ухватил за морду пониже третьего рога и стал душить. Зрелище малопривлекательное, но я относился к этому спокойно: привык. Однако был еще кое‑кто, не оставшийся к нему равнодушным. А именно: три разъяренных рогатых «танка», боевым клином несущихся на моих друзей.
Я свистнул. Мои зверушки моментально оставили свою жертву и бросились в разные стороны. Один «танк» притормозил около детеныша, два других ринулись за Мишкой. Мой медведь поступил умно: отманил их подальше и залег. «Танки» помчались мимо.
Детеныш пытался встать, но не мог. Похоже, жить ему осталось недолго: трава вокруг была алой от крови. Ее цвет, кстати, меня несколько удивил. У ящериц кровь совсем другого оттенка.
Мишка возник из травы и грозно зарычал на третьего рогача. Рогач, громадина метров четырех ростом и раза в три длиннее, не принял его угрозы всерьез. И ни на шаг не отступил от лежащего малыша.
«Похоже, пора опробовать лук», – решил я.
Целил я в глаз, но промахнулся: стрела воткнулась рядом. Совсем неглубоко, но рогач отреагировал: повернул голову. Мишка тут же подскочил к нему и треснул по носу. Тут уж рогач не выдержал и бросился на него. Медведь увернулся, отскочил, но не пустился наутек, а продолжал вертеться у рогача перед поцарапанным носом: отманивал. Рогач с басовитым хрюканьем пытался поддеть Мишку устрашающе изогнутыми рогами. С каждым броском он оказывался все дальше от детеныша, который больше не шевелился. Из травы возникла Лакомка и принялась слизывать кровь. Сверху с шумом и хлопаньем упала Марфа. Похоже, мои дамы считали, что дело сделано. И они были правы. Два рогача, сбитых Мишкой с толку, видимо, забыли, куда и зачем бежали. Теперь они возвращались к стаду, которое распустило боевой строй и снова занялось процессом питания. Третий рогач перестал хрюкать и кидаться. Он был метрах в трехстах и тупо вертелся на месте, очевидно пытаясь припомнить, как он там оказался. Когда к нам присоединился Мишка, поцарапанный им рогач уже трусил в сторону стада.
Но спокойно пообедать зверушкам не дали. Минуты не прошло, как с неба спикировала черная тень, пронеслась над ними и снова взмыла вверх. Птеродактиль.
Еще через минуту их было уже четверо, а один даже имел наглость плюхнуться на землю шагах в десяти. Омерзительная тварь: вся в пучках черной щетины, но длинная тощая шея голая, ярко‑синяя, заканчивающаяся маленькой красной головкой с какими‑то наростами сзади и клещеподобными челюстями – спереди.
Марфа забеспокоилась и перебралась поближе к Мишке. Лакомка зарычала угрожающе: падальщик отступил. На пару шагов, не больше. Зато с неба свалился его собрат: явно другой породы: гибрид летучей мыши и двуручной пилы, величиной с небольшой самолет. Мелкие стервятники тут же отлетели на почтительное расстояние, а гигант спикировал на меня с явным намерением откусить голову. Но я успел присесть, и поганец промахнулся. Зато Лакомка не промахнулась и уцепила его за крыло… И громадина, выходя из пике, подняла двухсоткилограммовую пантеру над землей! Правда всего на пяток метров. Потом крылатую бестию перекосило, она, заорав, плюхнулась в траву и защелкала своими «пилами», пытаясь достать Лакомку. Думаю, пантере пришлось бы повозиться, чтобы ее прикончить, но у Мишки это заняло секунды полторы.
«Эх, мне бы эти крылья, когда мы с острова уплывали! Какой парус бы вышел! – подумал я, беря сочный кусок мяса, оторванный Лакомкой от „рогачева“ хвоста. – Ладно, парус не парус, а что‑нибудь вроде плаща от солнца я из них сделаю!»
Это я так думал, но на самом деле мне даже свой кусок мяса съесть не удалось.
Внезапно Лакомка ощетинилась, а Мишка с глухим ворчанием поднялся на задние лапы и оскалил окровавленную пасть. Марфа, давясь, проглотила очередной кусок и с шумом поднялась в воздух.
Я, как всегда, заметил опасность последним, но все же успел отскочить и схватить лук. А затем…
Вот это, несомненно, был хищный динозавр. Не то чтобы очень крупный, метров трех высотой, но очень целеустремленный. Он несся со всех ног, задрав хвост и заранее распахнув пасть: этакий зубастый страус‑переросток. Бежал ящер довольно резво. Настолько резво, что я даже не успел наложить стрелу, а он уже выскочил на полянку, где мы устроили пикничок. Нет, он был не дурак: сразу сообразил, кто у нас основной боец, и с ходу бросился на Мишку. Но на его пути оказалась тушка рогача, и хищник не устоял перед соблазном: выдрал буквально на бегу шмат «грудинки» и проглотил. А когда глотал, естественно, захлопнул пасть. В ту же секунду Мишка кинулся на него, обхватил лапами морду динозавра и как следует стиснул, лишив хищника главного оружия. Динозавр рванулся, пытаясь вырваться, потом поджал хвост и сделал попытку опрокинуться на спину и пустить в ход задние лапы, но Мишка, как настоящий борец, очень ловко пригнул противника в земле и пресек опасное движение. Динозавр заурчал и пустил в ход когти на передних лапах, но, поскольку лапы эти были не длиннее моих рук, а когти – поменьше Марфиных, толку было немного. Вообще‑то, ситуация была патовая.
Если не учитывать нас с Лакомкой. Пантера вцепилась в бревноподобную шею динозавра слева, а я в упор всадил стрелу справа, туда, где под гладкой желтой шкурой пульсировала жила. Всадил и вырвал, отворяя путь крови. Брызнуло так себе. Я тут же пообещал себе при первой же возможности сделать оружие ближнего боя, топор и рогатину. Тем не менее через минуту все было кончено. Я имею в виду не только бой, но и наши надежды на обед.
Наверху истошно завопила Марфа. Я вскинул лук, решив, что на нее напали, но никакой опасности ей не угрожало. Опасность угрожала нам: опасность, от которой даже земля подрагивала.
– Мишка, Лакомка! Берегись! – завопил я.
Они, хоть и увлеченные боем, отреагировали сразу. И вовремя. Мне как раз хватило времени, чтобы вспрыгнуть на Мишкину спину и ухватиться левой рукой (в правой был лук) за притороченный мешок. В следующую секунду Мишка уже летел прочь с максимальной скоростью, а Лакомка растворилась в густой траве.
Это было похоже на шагающий экскаватор. Вернее, быстро бегающий экскаватор. Здоровенная башка моталась на высоте добрых десяти метров над землей. Недобитый «младший брат» был походя прихлопнут исполинской ногой, а ее обладатель гигантскими прыжками понесся дальше. За нами, к сожалению. И, к еще большему сожалению, он нас настигал.
– Мишка, быстрее! – закричал я в серое ухо. – Быстрее, брат!
Мишка прибавил. Самую малость. Он и так рвал изо всех сил…
Нам просто повезло. Должно быть, эти пожиратели мяса всё время следили за небом. Должно быть, так они нас и вычислили: наблюдая за стервятниками. Тогда падальщики нас выдали, сейчас – спасли. Я увидел, как черные твари все разом спикировали вниз: на бесхозную добычу. Очевидно, наш преследователь это тоже увидел. Возможно, он поразмыслил и сообразил, что убитый «журавль» лучше улепетывающей «синицы». Или сработал какой‑то врожденный рефлекс. Так или иначе, но гигант затормозил сразу двумя ногами, развернулся и столь же стремительно помчался обратно. А мы с Мишкой через минуту влетели в рощицу невысоких деревьев с листьями, похожими на гигантские веера. Влетели и остановились, переводя дух. Через пару минут к нам присоединилась Лакомка. А чуть погодя – Марфа.
– Всё! – решительно заявил я. – Больше никакой охоты на крупного зверя!
Спорить со мной никто не стал.

Глава седьмая
Динозаврий рай

Пищи вокруг хватало. И большой, и маленькой. Так что голодными мы не остались. Но всё равно я и моя команда чувствовали себя неуютно. Трудно осознавать себя «венцом творения», когда вокруг пасутся бестии величиной с тяжелый танк, а между сорокаметровых «хвощей» мелькают такие головы, где каждая пасть – с ванну.
Но, как оказалось, самые большие хищники были далеко не самыми опасными.
Это случилось на следующий день. После ночи, которую мы провели, забившись в чью‑то брошенную нору. Нора была сделана на совесть: с «главным залом», отнорками и двумя запасными выходами, один из которых был разрыт и завален. Судя по «входам», здешний «хомячок» немногим уступал размерами Мишке и был отнюдь не вегетарианцем: в одном из отнорков обнаружилось изрядное количество костей.
Пахло в норе скверно, зато моего сна ничто не нарушило. Если не считать жутких воплей и еще более жуткого рева, которые время от времени оглашали местную «лесостепь».
Так или иначе, но мы отдохнули, перекусили (Лакомка еще затемно сбегала наверх и приволокла какое‑то (в динозаврах я не специалист) сравнительно мелкое травоядное.
Пора было двигаться в путь. И мы двинулись. Впереди, дозором, – Лакомка. Затем – я. Замыкающим – Мишка с Марфой на спине. Отправить птицу на разведку мне не удалось. Я особо и не настаивал: в небе маячили темные «трапеции» и «треугольники». Местные птички‑невелички. Кстати, настоящих птиц больше не встречалось.
Мы шли по сравнительно невысокой – примерно по пояс – траве. Если, конечно, это была трава, а не какой‑нибудь мох‑переросток. Шли мы строго на север (надеюсь, я правильно выбрал сторону света) и созерцали мирную картину динозаврьего рая: многочисленные стада травоядных гигантов, двуногих и четвероногих, а также еще более многочисленную вегетарианскую мелочь, старающуюся держаться поближе к более крупным «сородичам».
Видимо, по случаю раннего времени никто никого не пытался съесть. От такой идиллии я несколько расслабился.
А зря.
Напали на нас, когда мы проходили мимо бамбуковой (или похожей на бамбуковую) рощи.
Собственно, даже и не на нас, а на меня. Причем настолько стремительно и грамотно, что еще чуть‑чуть – и человечество недосчиталось бы одного из своих Мастеров Исхода.
Тварь вылетела из рощи. Роскошным прыжком в добрых семь метров. Я успел лишь увидеть растопыренные изогнутые когти, летящие прямо на меня, – и упасть на землю в самый последний спасительный миг. Счастье, что скорость реакции не утекла туда же, куда канули все мои «магические» способности. Тварь промахнулась на какой‑то метр, коснулась земли, развернулась буквально на одном когте и… Тут тварь пришибла когтистая лапа малость потяжелее, чем у нее. Что‑то отчетливо хрупнуло – и любительница человечины забилась на земле. Я вскочил…
На этот раз меня спасла Лакомка. Вторую тварь я вообще не видел. Темный промельк – и клубок тел покатился по траве. Мишка грозно взревел. Ага!
Имелась еще и третья тварь. Эта, похоже, нападать раздумала. Раскачивалась на задних лапах, грозно шипела, разевая красную пасть с очень приличными зубками и топыря передние, довольно когтистые лапы. Если не считать этих лап, тварь очень походила на птицу. Наверно, из‑за длинной гибкой шеи. Но башка у твари была довольно крупная. С мою размером. Правда, и сама зверушка, на первый взгляд, тянула килограммов на сто пятьдесят и ростом – под два метра. Хотя, по здешним меркам, – мелочь.
Мишка прянул вперед – и тварь смылась.
Я оглянулся на Лакомку. Лакомка справилась. Сидела, зализывала оцарапанный бок. Ее противница валялась на земле в луже крови. Алой крови.
Мишка хлопнул лапой – и другая зверушка тоже затихла навеки. Очень интересная зверушка. Я присел и потрогал ее гладкую кожу. Именно так – кожу, а не какую‑то там чешую. К тому же тварь была теплая. То есть примерно как человек в горячке. Градусов сорок. Оч‑чень интересная зверушка.
Знаками показал Мишке, что тварей следует утащить в рощицу. Не то опять налетят падальщики. Мишка – тоже знаками – «объяснил» мне, что жрать такую дрянь и не собирался. И мне не советует. Вокруг полно куда лучшего мяса.
Однако я был в нашей команде пусть и самым хилым, но главным. Через полминуты обе тушки оказались под сенью зеленых «бамбуковых» венчиков.
Мишка тут же отошел на десяток метров и застыл, принюхиваясь. Больше нас врасплох не застанут. Даже с подветренной стороны. А я осмотрел Лакомку (ранка оказалась пустяковой царапиной), а затем, с ее помощью, занялся препарированием.
Сначала – внешний осмотр. Большая голова, отличные зубки. Причем среди прочих выделяются ярко выраженные клыки, прямые и острые, длиной сантиметров десять. Пожалуй, у меня есть шанс обзавестись копьем. Теперь – лапы. Передние – поменьше, но с отличным оснащением: длинные пальчики с неслабыми коготками. Но в сравнении с «саблями», выросшими на задних лапах, эти коготки – сущая ерунда. Там – когтищи в двадцать сантиметров длиной, причем заострены не только концы, но и внутренние края. Этакие разделочные ножи. Я еще раз порадовался, что их хозяйка промахнулась. Иначе вскрыла бы меня, как консервную банку. Тем более – с прыжка. Эк она сиганула – с места на двенадцать шагов. Ясно, что мускулатура у зверушки – неслабая. Или это зверек… Нет, судя по первичным признакам – самка. Или у динозавров всё не так, как у млекопитающих? Слабое место – шея. Длинновата. Хотя, при соответствующей подвижности зубастой головы, добраться до этой шеи – непросто.
По моей просьбе, Лакомка вскрыла зверушке грудную клетку и извлекла сердце. Сердце оказалось довольно крупным. Для его вскрытия я использовал коготок с задней лапки, предварительно откушенный Лакомкой. Отличное сердце. Знания анатомии мне хватило, чтобы понять – оно четырехкамерное. Неудивительно, что зверушка – теплокровная. Теперь оставалась голова. Для вскрытия черепной коробки пришлось позвать Мишку. Мозг у зверушки тоже оказался на уровне. Развитый.
Я закончил изображать патологоанатома, и Марфа тут же пристроилась жрать. А мы с Лакомкой – утилизировать добычу. Отделили когти, выбили клыки (выбивал я – камнем), извлекли пакеты сухожилий из задних лап. Что‑то мне подсказывало, что они будут помощнее, чем те, которые у меня на луке. И я наконец разжился оружием ближнего боя: из стебля «бамбука» изготовил копье, засунув в полость ящеров клык и обмотав для прочности сырым ремнем из ящерьей же шкуры. А из самого длинного когтя сделал что‑то вроде серпа. Тоже с бамбуковой рукояткой. И еще пару ножей на естественной (фаланги пальцев) основе. Первое время оружие будет немного пованивать, но это можно потерпеть.
Еще какое‑то время я потратил, чтобы изготовить пояс с петлями для моего нового вооружения и бурдюк для воды. Было у меня такое ощущение, что с источниками могут быть проблемы. После этого мы наконец убрались из рощи. И очень вовремя. Едва мы отошли метров на двести, как со стороны «саванны» прискакала целая стая двуногих зубастиков. Не таких, какие пытались меня слопать, но тоже очень неприятных с виду. Мы их не заинтересовали. Они пришли за мертвечиной.

Глава восьмая
Зеленоголовые

Вэтот день мы нашли реку. Большую, шириной почти с километр. Нам повезло: река текла в нужном направлении: на условный север. Вода в ней была мутновата, но для питья годилась. Идеально было бы построить плот, но от этой мысли пришлось отказаться. Время от времени из воды всплывали такие твари… Так что передвигались мы по‑прежнему по суше. Очень осторожно, стараясь держаться поближе к реке, где нас полностью скрывали заросли и высокие травы. На ночлег устраивались в рощах, где заросли еще гуще. Если рядом оказывалось стадо рогачей или других травоядных внушительных размеров, мы это приветствовали. Хищники покрупнее при таком соседстве не обращали на нас внимания, а те, что помельче, нас и так не трогали. Я, кстати, заметил, что эти, средних размеров, как травоядные, так и хищники, довольно сообразительны. В отличие, скажем, от тех же рогачей.
И это было понятно: есть самому и не дать съесть себя в этом мире двухметровых рогов и полуметровых клыков – непростая задача. Притом что зубастые гиганты вовсе не были медлительными увальнями, а гоняли по равнине с очень хорошей скоростью. Ну еще бы! Когда каждый шаг – как двадцать моих. Нам вообще пришлось бы кисло, если бы не Марфа. Летунья сверху высматривала зверюг покрупнее – и давала нам знать. Сама она уже вполне освоилась в здешнем небе. Выяснила, что ни обычные птеродактили, ни гиганты с восьмиметрового размаха крыльями не могут с ней тягаться в скорости и маневренности, – и решительно осмелела.
В общем, оказалось, что и в динозаврьем мире можно выживать – и даже проходить по полсотни километров в день.
Был, правда, один неприятный эпизод, когда за нами увязалась стая из дюжины сравнительно небольших, но крайне опасных тварей.
Эти ящеры заметно отличались от других хищников. Они могли одинаково проворно передвигаться и на четырех, и на двух ногах. Но предпочитали двуногое хождение, что тоже понятно: так их головы оказывались над травой. Оснащены твари были совсем неплохо: внушительные зубы, серповидные когти. В придачу – редкая сообразительность. Я сразу заподозрил, что в этих крупных головах содержится изрядное количество мозгов. То есть видел я здешних хищников, у которых головы намного крупнее, но большую часть этих голов занимала пасть.
Впрочем, дело было не только в размере голов, но и в том, как они себя вели. Вели же они себя, вернее, вели нас – очень грамотно. Первый день я их и разглядеть‑то толком не смог. Даже просто заметить их на фоне зелени было проблематично. Несколько раз я видел торчащие над травой круглые, зеленые с черными крапинами, головы. Не ближе ста шагов, зато сразу с трех сторон. Целый день зеленоголовые неотступно сопровождали нас, держась на том же почтительном удалении. Возникало ощущение, что ящеры пытались определить, что мы такое. Ночью они ушли, но на следующее утро объявились опять и сократили дистанцию метров до пятидесяти. Никакой враждебности не проявляли, но мы, я и Лакомка, чувствовали исходящую от них опасность. Как жаль, что мои способности еще не восстановились (вообще, уж не знаю почему, после этого Исхода мой Дар прорастал крайне медленно), я улавливал лишь смутные ощущения.
На третье утро преследователи исчезли. Я подумал – ушли. Решили, что мы – не их добыча. Но я поспешил с выводами. Зеленоголовые не ушли. Они устроили засаду . По всем правилам охотничьего искусства. Сделали вид, что мы их больше не интересуем, а сами «просчитали» наш маршрут, обогнали нас на десяток километров, выбрали местечко, где у реки топкий берег, а тропа делает петлю, – и затаились в траве. Причем не кучей, а рассредоточившись полукольцом. Идеальная позиция, чтобы напасть внезапно и скопом. Вот только они не учли, что у нашей Марфы глаза получше, чем у птеродактиля. А может, они просто не взяли ее в расчет.
Мы обошли их по большой дуге, но, поскольку у меня было предчувствие, что эти зверюги нас так просто в покое не оставят, я тоже решил применить хитрость: воспользоваться моей любимой «тактикой тигра», то есть, сделав петлю, выйти на собственный след и, в свою очередь, устроить засаду на преследователя. Я решил так: если стая сумеет нас выследить и продолжит охоту, значит, всё равно придется драться. И лучше это сделать в условиях, выгодных для нас, а не для них.
Мы двинулись ускоренным маршем, и километров через пять я нашел подходящее место. В небольшой, сравнительно светлой роще – два почти сросшихся ствола с общей, довольно густой кроной. Пройдя в первый раз метрах в пятидесяти от этого дерева, мы шли еще километра три, а потом вернулись обратно. Мы с Лакомкой взобрались наверх и укрылись в листве. Мишка притаился в папоротниках позади сросшихся стволов.
Зеленоголовые нашли наш след. Прошло часа полтора – и мы их увидели. Они бежали цепочкой, причем первый – на четырех лапах, уткнувшись мордой в землю: вынюхивал. Двадцать шесть голов.
Мы дали им миновать нас, а затем я всадил стрелу в шею последнего. Да так удачно, что он сразу свалился. Остальные тотчас остановились и сгрудились вокруг подбитого. Они видели стрелу, но не понимали, откуда она взялась. Эти зеленоголовые вели себя почти по‑человечески. Я больше не стрелял. И даже забыл, что на нас охотятся. Мне стало по‑настоящему интересно. Раненый попытался вытащить стрелу лапой, но только обломал древко. Тогда один из его сородичей наклонился, ухватил зубами черенок и, упершись задней лапой в плечо подбитого, вырвал стрелу. Из раны фонтаном брызнула кровь… И тут другой зеленоголовый, самый крупный, отпихнув сородича, присосался к ране. Подбитый не сопротивлялся, лежал, не шевелясь. Прочие застыли кружком, наблюдая. Я аккуратно прицелился и всадил стрелу точно в основание черепа зеленоголового «вампира». Выбрал я это место интуитивно – и не ошибся. Зеленоголовый опрокинулся на бок и больше не встал. Остальные сообразили, что дело нечисто, и завертели головами. Я выстрелил еще раз, не так удачно: стрела только оцарапала хищника. Но меня обнаружили. По щелчку тетивы. Острые оскаленные морды повернулись ко мне… И я свалил третьего: вогнал ему стрелу в горло, под самую челюсть.
Тут зеленоголовые снова меня удивили: двое бросились к дереву, на котором я сидел, а остальные почему‑то не сдвинулись с места. Я спокойно наложил новую стрелу, уверенный в собственной недосягаемости: моя ветка была почти в пяти метрах от земли.
Оба прыгнули почти одновременно: они еще не оторвались от земли, а я уже понял, что пять метров – совсем не так высоко, как мне казалось. Я поспешно выстрелил, бросил лук, правой рукой перехватил копье, левой вцепился в верхнюю ветку, уже понимая, что сейчас мне придется туго…
Моя стрела попала ящеру в глаз. Она не остановила бы зеленоголового, но сверху на него прыгнула Лакомка. Оба они грохнулись на землю, но Лакомка оказалась сверху и успела выдрать зеленоголовому второй глаз. Второго рептилоида, уже в полете, успел перехватить Мишка: зацепил, швырнул на землю и ударом лапы проломил ящеру череп. Я тоже сиганул вниз: тело пронзила боль (пять метров все‑таки), но я даже устоял на ногах – и приготовился к бою…
Боя не было. Два десятка зеленоголовых вполне могли бы задать нам жару… Но они дружно развернулись и бросились наутек.
Это была нежданная, но полная победа. Нам здорово повезло: кроме моих отбитых пяток – никаких травм. А в активе – пять поверженных хищников, каждый из которых – размером побольше меня. Нет, не пять, четыре. Ослепленный ящер внезапно вскочил и тоже устремился прочь. На четырех лапах, прямо по следу своих сородичей. Гнаться за ним мы, конечно, не стали. Мишка методично добил тех, в ком еще теплилась жизнь, и спокойно принялся за еду. Лакомка и Марфа тут же присоединились к нему, а я медлил. Мое предположение насчет качественных мозгов, содержавшихся в круглых зеленых головах, оказалось верным. Так что некоторое время я колебался: не употребить бы в пищу разумное существо…
Но потом решил – ну и хрен с ним! Можно не сомневаться, что меня это существо кушало бы, не особо терзаясь муками совести.
На этот раз нам никто не мешал: крылатым «осведомителям» было невдомек, что творится под сенью крон.
После ужина, прибегнув к помощи Лакомки, я произвел «вскрытие» одного из зеленоголовых. Результаты были довольно любопытными. Помимо вполне развитого мозга у наших противников обнаружилось (как я и ожидал) четырехкамерное сердце, приличествующее исключительно теплокровным существам.
Я дал себе зарок: при благополучном исходе моей миссии или (если я все‑таки угодил не на ту Землю) после того, как восстановятся мои способности, непременно вернуться и разобраться, что это за зверушки. Неприятностей я не опасался. Когда я «войду в форму», они не будут представлять для меня опасности. Нет, чтобы вот так, походя, найти негуманоидную разумную расу… Только ради этого планету стоило колонизировать. То, что зеленоголовые «братья по разуму» склонны пить кровь сородичей… Ну так что ж – и наши собственные предки были не прочь перекусить себе подобными. Обычное дело на низких стадиях развития. Зато каким эти зеленоголовые обладают проворством! Пожалуй, они даже мне, Мастеру, не уступят.

Глава девятая
Внутренние проблемы сексуального характера

Спустя несколько дней после схватки с зеленоголовыми, в нашей дружной команде образовалась очень серьезная проблема. Причем не снаружи, а внутри. У Лакомки началась течка.
Будь мы в цивилизованном обществе, одной инъекции было бы достаточно, чтобы прекратить безобразие. Но до цивилизованного общества было, по самым оптимистичным прикидкам, с десяток парсеков.
Кому‑то ситуация может показаться забавной…
Но только тому, кто никогда не подвергался сексуальным домогательствам четвертьтонной наполовину сбрендившей хищной кошки.
Не то чтобы те, кто разрабатывал программу «смешанных» команд, не учли подобную ситуацию. Они ее как раз учли. И приняли меры к тому, чтобы мой славный гризли мог оказать дружескую помощь кошечке в трудный период. Мишка мог. Вполне. И даже был не прочь. Проблема состояла в том, что, во‑первых, в нашем прайде я был главным самцом, а во‑вторых… Гормоны гормонами, но личная привязанность моей черной киски играла ничуть не меньшую роль. Те, кто «развивал» ее ум и чувственность, чтобы добиться максимального «человекоподобия»… Словом, они своего добились. Сотворили из животного‑самки существо с почти человеческой психикой. Я и сам принял в этом участие, когда воспитывал и обучал обаятельного детеныша. Теперь дитя превратилось во взрослую… Почти в женщину. И эта «женщина» выбрала меня.
Как говаривал один мой приятель с Земли‑Исходной: «Любовь зла. И козлы этим пользуются».
В данном случае я совершенно не был настроен «пользоваться».
Но если я отчетливо понимал, что Лакомка – существо другого вида, то для самой Лакомки я был «своим».
В общем, как только этот кошмар начался, всем нам сразу стало не до ящеров. Большие и маленькие пресмыкающиеся стали восприниматься как нечто неприятное, но незначительное. Если бы зеленоголовые решили поохотиться на нас неделей позже, вполне вероятно, что их охота оказалась бы удачнее.
Лакомка полностью отдалась во власть инстинктов. Она перестала есть, она не могла (и не хотела) охотиться или даже просто охранять нас по ночам. Всё, что она могла (и хотела), – это постоянно отираться около меня, всячески побуждая к определенным действиям. Она почти так же разумна, как человек. Но она – кошка. И ее инстинкты посильнее человеческих. Вдобавок от страсти ее эмпатические свойства значительно усилились – и ее желание стало напрямую передаваться мне. Вот когда я порадовался, что мой Дар восстанавливается значительно медленнее, чем обычно. Нет, разумеется, никакого желания удовлетворить потребности Лакомки я не испытывал. Я человек. Кошка, даже такая замечательная, как моя пантера, не является для меня объектом влечения. Но эмоциональный напор действовал на мой собственный гормональный фон, который после Исхода и так был, мягко говоря, повышен. Само собой, меня учили (и научили) управлять желаниями. И всё же обуздывание инстинктов – малоприятное занятие.
Единственное, в чем мне действительно повезло: у кошек свои правила сексуальной игры, подразумевающие исключительное доминирование самца. Не будь этого, будь Лакомка не кошкой, а особой женского пола с человеческими приоритетами, – я был бы попросту изнасилован, поскольку ни за что не смог бы противостоять натиску «подруги», которая в два с половиной раза крупнее меня и в шесть раз сильнее.
Не хочу углубляться в подробности. Довольно того, что за трое суток мы прошли меньше сорока километров и никто из нас (кроме Марфы) ни на минуту не сомкнул глаз.
Наконец Мишка нашел выход. Мишка вообще‑то довольно ленив, но, если речь идет о еде (а в данном случае дело обстояло именно так: охотник на некрупную дичь из него никакой), мой гризли становится очень решительным и инициативным. И довольно жестоким.
Утром четвертого дня он решительно взял Лакомку за шкирку, отнес ее подальше (щадя наши с ней, так сказать, чувства) – и сделал что требовалось. Лакомка, естественно, визжала, рычала и отбивалась изо всех сил, но силы были неравны.
Да, это было жестоко и унизительно. Лакомка смертельно обиделась… Позже. Зато сразу после «процедуры» ей существенно полегчало. И в дальнейшем, как только инстинкты снова начинали брать верх…

Короче, мы это пережили. Как и многое другое. И преодолели больше тысячи километров за каких‑то двадцать дней.
Мы подошли к подножию гор, поднявшись к истокам нашей спутницы‑реки.
Перевалили через хребет (к счастью, не слишком высокий), затем снова спустились в долину.
Мы научились избегать опасностей и становиться незаметными, когда это требовалось. Даже громадный Мишка. Мы прошли свой путь и остались живы.
К тому моменту, когда я снова увидел океан, я уже совершенно точно знал, что могу выжить на этих просторных равнинах. С помощью моей замечательной команды.
Я, Мастер Исхода, – могу.
Но обычных колонистов местная фауна переловит и слопает дня за два. Самые ловкие, может, протянут недели полторы.
Вывод: раз колония сумела просуществовать некоторое время, значит, там, где она обосновалась, – другие условия. Более благоприятные… Вероятно. Потому что среди колонистов был один человек, который, в принципе, мог бы выжить и здесь, среди динозавров. И не выжил там, где… не выжил. Мастер Исхода Пророк Шу Дам. Вопрос: почему? И – где?
Ответа у меня не было. Зато я снова увидел океан. Мы пересекли континент. Что дальше?

Глава десятая
Еще один сюрприз неправильной планеты

Океан был внизу. Над скалистым берегом, заваленным плавником и прочим океанским мусором, поднимался отвесный гранитный клиф почти стометровый высоты.
Мне было любопытно спуститься вниз и поглядеть, что именно выносят волны.
Но Мишка только глянул – и сразу стало ясно, что он не склонен заниматься альпинизмом.
А Марфа, в свою очередь, дала понять, что не собирается подниматься в небо, когда оно так и кишит здоровенными зубастыми тварями. В последнее время к нам привязалась целая банда птеродактилей, подметавших все, что оставалось после наших трапез, и серьезно присматривавшихся к Марфе: не сойдет ли за десерт?
Поначалу я опасался, что свора стервятников привлечет к нам внимание крупных хищников, но пока обходилось. Может, потому, что дичи в здешней саванне было просто немерено. Сотни тысяч тонн бронированного и полубронированного мяса. Здесь постоянно кто‑то кого‑то жрал. Причем в титанических масштабах.
Но, передвигаясь скрытно, под прикрытием растительности, можно было двигаться вперед. Хотя, признаться, мне уже порядком надоело находиться в постоянной готовности к бегству.
В собственной стае летающих тварей было и свое преимущество: считая нас своей личной собственностью, они гнали прочь других потребителей падали. Именно поэтому я не пытался от них избавиться.
Трава вдоль клифа была в самый раз: и всё видно, и спрятаться можно при необходимости. Поэтому я счел не слишком большим риском двинуться вдоль обрыва, время от времени поглядывая вниз. В перспективе я рассчитывал выйти к какой‑нибудь реке с качественной древесиной вдоль берегов. И попробовать сварганить что‑нибудь плавучее. Нет, я понимал, что путешествие по океану на плоту, тримаране или грубом подобии баркаса (ничего лучшего с моим скудным набором инструментов не сделать) – чистой воды авантюра. Но у меня такой характер, что не действовать я просто не могу. Эх, не скоро из меня выйдет Пророк!
Кое‑что внизу привлекло мое внимание. С полдюжины птеродактилей вилось над нагромождением скал, обнаженных отливом.
Пара падальщиков из нашего эскорта немедленно спикировала вниз: поглядеть, что там такое.
Мне тоже стало любопытно. Я переглянулся с Лакомкой и стал разматывать ременный трос.
Мишка рыкнул неодобрительно.
– Да ладно, мы ненадолго, – сказал я ему. – Одна нога здесь, другая там, не нервничай.

Нет, чутье меня не обмануло. Спускаться стоило. Я понял это, когда увидел, что именно привлекло внимание падальщиков.
Видимо, его принесло сюда уже мертвым. Труп застрял в щели между скалами, и зубастым стервятникам было довольно трудно до него добраться. Тем не менее его уже порядочно объели. Однако не настолько, чтобы я не мог его опознать. Оскользаясь на мокрых водорослях, я спустился вниз и, стараясь не дышать, изучил его во всех подробностях. Сомнений не было. Как и никакой возможности отнести его к подвиду ихтиозавров. Застрявшее между камней тело некогда было дельфином. Теплокровным млекопитающим. Таким же, как я или Лакомка. Этого не могло быть в мире ящеров. Но это – было.

Следующие два дня, пока мы двигались вдоль клифа, я интенсивно размышлял, пытаясь переварить увиденное. И придумать какое‑нибудь приемлемое объяснение. Единственное, чем отличается эта Земля от прочих, – отсутствие наклона оси вращения. Вечное лето на экваторе, вечная весна – в средних широтах, и вечная стужа – ближе к полюсам. Но это лишь то, что лежит на поверхности. Как такая стабильность будет влиять на атмосферные потоки, на тектонические явления… Короче говоря, эта планета – настоящий подарок геофизикам. Если ее когда‑нибудь освоят настолько, что ученые смогут здесь заниматься наукой, не опасаясь, что какой‑нибудь эратозавр примется откусывать ученые головы…
Я ломал голову над увиденным, даже не подозревая, что «неправильная планета» приготовила мне еще один сюрприз. Такой, что все прежние выглядели в сравнении с ним пустяковыми розыгрышами.

Это случилось на третий день, ранним утром, когда мы, наконец, нашли свою реку. Прекрасную реку, немножко бурную, зато с отличными деревьями по берегам, впадающую в небольшую живописную бухту, которую в цивилизованном мире непременно сделали бы курортом.
Здешние края трудно было назвать цивилизованным миром, но в этой очаровательной бухте кое‑какие признаки цивилизации наблюдались. Я бы сказал, очевидные признаки.
Метрах в двадцати от покрытого белым песочком берега на синем зеркале залива стоял самый настоящий парусник.

Первой моей реакцией было – вскочить и заорать: ведь я наконец‑то нашел своих. Но я вовремя вспомнил, что нахожусь на неправильной планете. И радость свою придержал. На корабле мог быть кто угодно. Например, зеленоголовые ящеры. Почему бы и нет? Судя по истории Земли‑Исходной, сосуществование развитых цивилизаций и дикарских племен – нормальное явление. И такое же нормальное явление – активно‑агрессивная реакция на чужаков.
Все‑таки я не зря учился на Земле‑Исходной. Знание истории планеты‑прародительницы еще никому не мешало.
Не следует также забывать об умершем в муках Пророке по имени Шу Дам. Можно ли допустить, что Пророка съели зеленоголовые умники?
Маловероятно. Но – возможно. Вдруг по каким‑то причинам Шу Дам не смог как следует восстановиться? Скажем, случайно лишил жизни кого‑то из колонистов и вновь потерял Дар. Отняв человеческую жизнь, Одаренный надолго и основательно теряет связь с Высшим. Правда, только если убивает, так сказать, собственноручно. Если я, к примеру, захочу кого‑то убить – мне достаточно лишь пожелать. И мои зверушки все сделают сами.
На песочке у воды не наблюдалось никакого шевеления. На кораблике – тоже. Во всяком случае, я ничего разглядеть не смог. Эх, как мне не хватало способности видеть глазами Марфы!
Зато я вполне оценил сам кораблик. И одобрил его строителей. Примитивно, но добротно. Длина – метров десять–пятнадцать. Единственная мачта – метров шесть–семь высотой. Еще мне удалось разглядеть торчащие над бортами черенки весел – шесть пар, и еще одно – кормовое. И ничего, что суденышко это выглядело довольно примитивным. На подобных корытцах наши отважные предки с Земли‑Исходной ухитрялись пересекать не то что моря – океаны.
Кто же все‑таки сюда пожаловал?
Можно было спуститься вниз, однако я посчитал это преждевременным. Сначала надо выяснить, кто такие здешние мореплаватели.
Кое‑как, особенно не надеясь на успех, я попытался объяснить Марфе, кого мы ищем. Упирал главным образом на то, что нужные особи должны что‑то держать в конечностях. У зеленоголовых неплохой природный арсенал, и всё же копье и лук обладают изрядными преимуществами перед зубами и когтями.
Озадаченная Марфа ушла в воздушный поиск. Наземным занялась Лакомка. Из нас троих она была приспособлена для этого наилучшим образом. А мы с Мишкой остались на пригорке – наблюдать за бухтой.
Нашла Лакомка. Причем довольно быстро, потому что хозяева парусника ушли совсем недалеко. Марфа могла бы обнаружить их еще быстрее, но я дал ей неправильные вводные. Это выяснилось сразу же, как только я (из укрытия, разумеется) увидел храбрых мореплавателей. Узнал я их сразу. Это было нетрудно, потому что они оказались людьми. Точнее, издали они выглядели совсем как люди. Невероятно отважные люди.
Мы, вернее я с Лакомкой, взобрались на подходящее дерево (или как там называлось это ветвистое растение) и получили возможность наблюдать храбрецов во всей красе.
Их было немного, чуть больше дюжины. Точнее определить было непросто – они всё время двигались: то ныряли в траву, то выскакивали из нее, будто пробки из бутылки шампанского. Прыгали довольно высоко – метра на полтора, так что рассмотреть их я смог достаточно хорошо. Черные (или очень загорелые), с курчавыми головами и «правильным» набором конечностей. Ростом примерно с меня или малость покороче. Голые по пояс, а ниже одетые в некое подобие коротких штанов. Была ли на них обувь, рассмотреть не удалось. Но оружия у них определенно не было. Зато храбрости хватало. Нужно иметь очень крепкие нервы и изрядное мужество, чтобы дразнить сидящую на яйцах хищную динозавриху весом тонны этак в две.
Понятно, почему у них не было оружия. Завалить такую тварь с помощью копий – работа для самоубийц. Здоровенная башка, покрытая какими‑то костными наростами, полный зубищ контейнер‑утилизатор, который выполнял роль пасти, передние лапы, достаточно длинные, чтобы сцапать глупца, подобравшегося ближе, чем на три метра. И вдобавок – невероятная для такой громадины шустрость.
Единственное, что спасало храбрецов, так это то, что динозавриха вынуждена была держаться поблизости от своей кладки.
Понятно, почему. Целью безбашенных моряков были именно яйца.
Яйца лежали аккуратной кучкой посреди вытоптанного пятна. То есть уже не слишком аккуратной, потому что время от времени кому‑то из прыгунов удавалось подобраться достаточно близко, чтобы ухватить яичко (весящее килограммов восемь) и попытаться уволочь его подальше. Динозавриха, даже увлеченная процессом преследования другого храбреца, продолжала каким‑то внутренним чутьем держать кладку под контролем. Как только похититель хватал яйцо, она стремительно разворачивалась и бросалась на него. Тот, разумеется, яйцо тут же выпускал и удирал со всех ног. Динозавриха подхватывала яйцо… А в это время другой храбрец…
Так продолжалось минут десять. Потом я обратил внимание на то, что расстояние, на которое удавалось унести яйца, всё увеличивается. То ли тысячекилограммовая мамаша подустала, то ли у воришек был свой стратегический план. Словом, в один прекрасный момент, когда динозавриха удалилась от кладки метров на тридцать, к яичной кучке подбежали сразу четверо. Схватив по яйцу, они кинулись в разные стороны. Динозавриха, оказавшаяся в положении буриданова осла, растерялась, очень огорчилась, уселась на оставшиеся яйца и испустила могучий инфразвуковой рев.
Храбрые моряки враз перестали прыгать и помчались в сторону залива. Вероятно, четыре яйца, которые они несли по очереди, моряки сочли достаточной добычей.
Храбрецы уже почти достигли ущелья, когда я понял, что ошибся в определении причины их поспешного отступления. Причина появилась внезапно и сокрушительно. И топотала так, что я услышал ее за полкилометра. Эти полкилометра «причина» преодолела секунд за сорок. Чудовищный динозавр (раза в два больше ограбленной мамаши) несся, словно спринтер, пригнув голову, высоко задрав хвост, десятиметровыми прыжками.
Первого моряка (точнее, последнего) он догнал так легко, как борзая догоняет домашнего кролика. «Контейнер» открылся, закрылся – и моряка не стало. Та же участь постигла второго, третьего… На каждого динозавр тратил не более секунды. Впрочем, для улепетывающих моряков каждая секунда имела значение. Кстати, яйца они не бросили.
Четвертый морячок подпрыгнул, вцепился в древовидный ствол и быстро‑быстро полез наверх. Динозавр не стал за ним тянуться. Он мотнул башкой – и страшный удар так встряхнул «дерево», что бедный человечек оторвался и полетел вниз. Динозавр подхватил его на лету, слопал… И задумался.
Дело в том, что остальные успели‑таки добраться до ущелья и, соответственно, исчезли из виду.
Динозавр задрал хвост еще выше, громко пыхтя, обследовал траву, выпрямился, подумал еще немного – и направился к подруге.
А я спустился с дерева и пошел знакомиться с храбрыми мореплавателями. Если это не одичавшие колонисты (что сомнительно), то я становлюсь первооткрывателем аж двух разумных рас. Притом – на одной планете. А ведь расам этим полагалось бы быть разнесенными во времени лет этак на пятьдесят. Миллионов, разумеется.
Хотя вполне возможно, что это тоже колония. Вот только чья?
Посоветоваться мне было не с кем, поэтому я решил идти напрямик. Как говаривал мой инструктор по контактам: «Чтобы контакт был успешен, надо его осуществить». Правда, это был инструктор по силовым контактам.
А еще меня очень интересовало: зачем героям‑аборигенам яйца хищного динозавра? Если в качестве дорожных припасов, то им проще было бы лопать друг друга. Обошлось бы дешевле.

Глава одиннадцатая
Храбрые моряки с нетрадиционной реакцией на кошек

Яспустился в ущелье, когда уцелевшие мореплаватели как раз вытаскивали спрятанную в мангровых зарослях лодку.
Меня, прыгающего с корня на корень (в реку соваться я не рискнул, мало ли…), заметили сразу. Темнокожие любители яиц были храбрыми, но не беспечными. Пока пятеро волокли лодку (что‑то типа вместительной байдарки), другие чутко сканировали окрестности. На сей раз Марфа бы их точно опознала: в руках у мореходов были короткие копья с довольно широкими металлическими (похоже, бронзовыми) наконечниками.
На мое появление они среагировали четко. Негромкий свист – и пятеро, что тащили лодку, тут же оставили это занятие, схватились за оружие и принялись высматривать что‑то в зарослях за моей спиной.
Я продолжал свой спуск, пока не оказался на песке. Теперь у меня появилась возможность детальнее разглядеть мореходов. Нет, к негроидной расе они не относились. Скорее, черно‑белый замес с преобладанием европейской крови. Похоже на тех колонистов, которых повел за собой Шу Дам?
Возможно. Хотя в той колонии, насколько я помню, должно быть не менее трети азиатов… Впрочем, сейчас мы…
– Здорово, парни! – произнес я по‑русски.
Не поняли.
– Hay, guys! – повторил я по‑английски.
С тем же результатом.
Китайского они тоже не знали. Равно как и французского.
Нет, это точно не колонисты. Если у меня оставались какие‑то сомнения, то они исчезли, когда пятеро из восьми двинулись ко мне, окружая и с самым недвусмысленным видом поигрывая копьями.
– Мир, братья по разуму, мир! – воскликнул я, роняя собственное оружие на песок и поднимая руки ладонями вперед.
Будем надеяться, что хоть язык жестов у нас совпадает.
Не совпало. Пятеро продолжали надвигаться, а двое остальных поспешно загрузили драгоценные (?) яйца в лодку и поволокли ее к воде. Последний морячок продолжал контролировать периметр. Словом, команда работала слаженно и четко.
Тем временем пятерка подошла ко мне вплотную. Я не очень‑то испугался. Парни, безусловно, крепкие и ловкие (судя по их играм с динозаврихой), но я все‑таки Мастер Исхода.
Впрочем, в драку лезть я не торопился. Мне нужен был мирный, а не силовой контакт.
Один из моряков пинком отбросил мое оружие, другой сунул мне наконечник прямо под подбородок.
Я стоял спокойно.
Ребятки забеспокоились, заозирались. Мимика у них была очень выразительная, так что и без слов было ясно: ребятки пытаются сообразить, отчего я такой храбрый. Не потому ли, что в соседних кустах засела группа поддержки?
Так оно и было. Но я был уверен: Лакомку они точно не обнаружат.
Моряки обменялись несколькими фразами. Язык у них был красивый: певучий, изобилующий обертонами. Потом один из них, похоже, старший, моего роста крепыш и с косым шрамом поперек живота, рыкнул что‑то совсем не мелодично. Задал мне вопрос.
– Извини, браток, не понимаю, – развел я руками.
Старший рыкнул снова, и другой морячок взмахнул копьем…
А вот это уже грубо. Желание меня прикончить я угадываю интуитивно. Уклон с уходом вниз, короткий удар в бедро (нож‑крюк из динозаврьего когтя остался у меня на поясе – и пригодился), уход вправо‑вперед – выход из кольца…
Не тут‑то было. Парни довольно ловко сместились, и я снова оказался в окружении. Правда, теперь их оставалось четверо. Пятый остался на песке, баюкая парализованную ногу. Я ткнул ножом неглубоко, но в правильное место.
Нет, очень грамотные ребятки. Сразу увеличили дистанцию, чтобы лишить меня преимущества ближнего боя. Я сделал максимально свирепую рожу и уставился на вожака. Попытался надавить на него эмпатически, но, увы, – способности мои были почти на нуле.
Вожак не испугался. Тоже оскалился, выдал нехорошую такую ухмылочку, и я понял: сейчас меня со всей серьезностью начнут убивать.
Но – не срослось. Один из тех, что оставались при лодке, вдруг дико завопил.
Мои противники обернулись…
Ага, появилась Лакомка. Сама, без зова. Видимо, из любопытства. Конечно, Мишка выглядит внушительнее, да и копья эти ему – как зубочистки. Но Лакомка – тоже далеко не ангел.
Модифицированная пантера махнула сразу метров на пять, припала к песку и продемонстрировала неплохой набор зубок. Драться она пока не собиралась. Так, пугнуть. Моя кошечка поняла, что я не хочу гасить мореплавателей. Реши она, что коричневые парни по‑настоящему мне угрожают, тратить время на демонстрацию силы Лакомка не стала бы.
Да, с «пугнуть» у нее вышло просто замечательно. Даже слишком.
Реакция храбрых моряков меня потрясла. Я ожидал, что они вступят в решительный бой (что такое даже очень большая кошка в сравнении с хищным динозавром?), но геройские парни повели себя… Ну отнюдь не геройски.
Миг – и они уже лежат на песке, ничком, побросав оружие. Все, включая тех, что оставались при лодке.
Картина: кушайте нас, как хотите.
Признаться, я был ошарашен. Вероятно, Лакомка тоже.
Она перестала скалиться, подошла к старшему, понюхала всклокоченную голову, пихнула лапой. Тот даже головы не поднял, забормотал что‑то по‑своему, судя по тону – очень униженно.
М‑да, вот тебе и храбрецы… Нет, что‑то здесь не так.
Я шагнул к лидеру охотничьей команды, ухватил за плечи и рывком поставил на ноги.
Куда только делся властный взгляд и гордая осанка? Человек передо мной выглядел как нашкодивший щенок: ежился, в глаза не смотрел и всем своим видом выражал смирение и раскаяние.
Я не понимал ровно ничего. Но результат меня устраивал. Меня не убили, и я никого не убил. Кроме того, можно было не сомневаться, что эти славные ребятки не откажутся взять нас пассажирами.
Я указал Лакомке на моряка, которому уколол ногу.
Лакомка величественно приблизилась, слизнула кровь… Даже в такой напряженной ситуации парень не шелохнулся. Только затрясся крупной дрожью. Видимо, решил, что сейчас его начнут есть.
Лакомка не отказала себе в удовольствии помучить беднягу: дала почувствовать, какие у нее острые клыки. Правда, рану обработала на совесть. В слюне моей багиры содержится целый комплекс антисептиков, природных и благоприобретенных. Так что, когда она закончила, опасность заражения крови парню не угрожала.
Привлеченные лежащими телами, к пляжу слетались зубастые стервятники. Пора было убираться, пока к крылатым падальщикам не присоединятся сухопутные.
Знаками я объяснил вожаку мореходов, чтобы тот поднимал свою перепуганную команду, а сам свистнул, созывая свою.
Первой явилась Марфа. Рухнула с неба на песок и заковыляла ко мне, мрачно кося на морячков.
Было бы эффектней, если бы она опустилась мне на плечо, но, учитывая ее размеры, вес и, главное, коготки, которыми можно без труда вскрыть банку термоконсервов, мне уютнее, когда моя птичка не использует меня в качестве насеста.
Последним заявился Мишка. Очень гордый, потому что – с добычей. Приволок какую‑то стокилограммовую зверушку, похожую на кожистую черепаху. Моряков он проигнорировал. Уложил добычу у моих ног. Лакомка понюхала, одобрительно фыркнула, одним движением челюстей снесла кусок черепашьего хвоста и проглотила.
Моряки вновь окоченели. Если бы не мой запрет, они бы снова рухнули на песок. Но преклонение следовало отложить до более безопасного места. Даже удивительно, что к нам до сих пор не наведалась какая‑нибудь ходячая камнедробилка.
Я жестами отдал команду – и экипаж парусника засуетился.
Первым рейсом отправились двое моряков (все же до чего крепкие ребята – мускулатура так и играет), мы с Лакомкой, Марфа и, само собой, яйца.
На всякий случай я попросил Лакомку присмотреть, чтобы моя птичка не скушала будущих ящеров. Пернатая лентяйка яички любит.
На корабле не было никого, если не считать парочки мелких морских птиц… Тьфу, птеродактилей. При нашем появлении они проявили некоторое недовольство, но тут появилась Марфа – и птеродактили ретировались.
Я перебрался через борт. Суденышко было довольно простое. Беспалубное, с поперечными банками и кормой, крытой какой‑то черной шкурой. Технически оно напоминало плетеную соломенную лодочку, причем соломинки было толщиной с мою руку, проминались под пальцами и упругостью напоминали эластичный пластик. Настил на дне лодки был похож на циновку, но в основе имел тот же самый упругий тростник, только толщиной с мизинец.
Когда мы с Лакомкой оказались внутри, лодка чуть просела и закачалась. Не очень сильно. Судя по всему, у суденышка имелся утяжеленный киль.
Храбрые охотники очень аккуратно перенесли яйца в лодку и спрятали под шкуру. Там, кстати, имелось что‑то вроде гнезд. Как раз под яйца. Получается, именно яйца были целью вояжа?
Один из моряков отправился к берегу, другой, не тратя времени даром, принялся разматывать парус. Я пощупал материал… Ага, знакомая вещица. Растянутая почти до прозрачности перепонка птеродактиля.
Подтянулись остальные моряки. В три приема привезли длинные бамбуковые трубки. В каждой – литров пять воды. Это правильно. Вода нам понадобится. Пить морскую воду в моей команде приспособлен только Мишка. Он, кстати, до сих пор торчал на берегу. Ободрал с «черепахи» панцирь и уже ополовинил тушку.
Моряки принайтовали байдарку, затем их лидер показал знаками, что намерен поднять парус. Я кивнул.
Тем временем Мишка сообразил, что мы собирается уплывать, ухватил остатки добычи, плюхнулся в воду и поплыл. У судна он оказался раньше, чем моряки подняли парус. Сначала на дно лодки плюхнулось килограммов тридцать «черепашатины», потом, к ужасу моряков, на нее взобрался мой шестисоткилограммовый балу. Надо отдать Мишке должное, вспрыгнул он очень аккуратно. Со стороны кормы и так мягко, что суденышко почти не закачалось. Только просело еще на пяток сантиметров.
Я жестами успокоил экипаж. Парус наполнился ветром, и судно довольно проворно пошло прочь от берега. Марфа тут же взлетела и уселась на рею. Рея, к счастью, выдержала.
Что ж, пришло время пассажирам знакомиться с экипажем.
Я потыкал себя в грудь и объявил:
– Владимир!
Лидер повторил мой жест и сообщил:
– Фти!
Ну вот и познакомились, решил я.
Однако нет. Капитан указал поочередно на каждого из членов экипажа и повторил: «Фти!»
Вот и догадывайся, что это: название народа, профессия или просто фамилия. Все члены экипажа были довольно похожи, так что вполне могли быть родственниками.
Ну да ладно. Времени у нас много, так что с языком разберемся. Главное – мы плывем на север. Или – на юг. Не зная здешних созвездий, я понятия не имел, приближаюсь я к цели – или удаляюсь.

Глава двенадцатая
Мирное плавание

Если для меня рисунок здешних созвездий был лишь красивым узором, то для моих новых друзей звездная карта была открытой книгой. Направление они выбирали именно по звездам. Поэтому шли мы в основном ночью. Под парусом или на веслах. Что, кстати, тоже было разумно, потому что жара стояла неслабая, а ночью было относительно прохладно. И работать приятнее, и пресная вода экономится.
Весла, кстати, тоже были интересные. Тонкие и очень крепкие стебли вроде бамбуковых и лопасти из срезов того же «бамбука», но намного шире. Очень легкие и очень удобные. Я пробовал грести (несмотря на протесты команды) и получил большое удовольствие.
Днем мы отдыхали. Парус приводился в горизонтальное положение, чтобы прикрывать лодку от солнца. И каждый занимался чем хотел. Кто‑то ловил рыбу, кто‑то просто бездельничал. Рыбу моряки ловили традиционными крючками, только не металлическими, а костяными. Я внес в процесс новую технологию: рыбалку с луком, стрелами и супермедведем.
Мишка к этому времени вполне освоился со здешним морем. То есть убедился, что желающие перекусить пришельцем с другой Земли поблизости от нашей посудины не толкутся. И большую часть дня проводил в прохладной соленой ванне. Но поиграть в рыбалку никогда не отказывался.
Выглядело это так. Я высматривал рыбку поближе к поверхности и бил ее стрелой. Плавающий неподалеку Мишка бросался к добыче и лапой выбрасывал ее из воды мне в руки. Я же должен был рыбку поймать. Причем так, чтобы стрела при этом не сломалась.
Неплохое развлечение, а заодно и практика в стрельбе.
Моряков, кстати, очень заинтересовал мой лук. Но я им его не давал. Настаивать они не рисковали.
Превосходным рыболовом оказалась Марфа. Стремительное пике – и в когтях‑крючьях бьется трехкилограммовая рыбешка. Но с Марфой возникла проблема. Моя птичка страсть как не любила делиться.
Потому, изловив рыбку, пернатая жадина усаживалась на рею (чтоб никто не достал) и лопала добычу в гордом одиночестве. А потом экипажу приходилось соскребать с паруса вонючий мусор.
Моряки не роптали, но мне это безобразие очень скоро надоело – и я велел Марфе жрать на палубе.
Так она и кушала: сидя на одной ноге (в другой – рыбина) над бортом, расклевывая рыбу и опасливо косясь на всех, кто, по ее мнению, мог покуситься…
Еще я придумал по ночам ловить криль. Сплел из сухожилий мелкую сетку и соорудил что‑то вроде сачка.
Словом, с пищей все обстояло неплохо, а вот с изучением языка – не очень. Что‑то не ладилось на уровне социально‑корневой основы. Я запомнил уже порядка пятисот слов, но не был уверен, что хоть одно из них толкую правильно.
Тем не менее я старательно запоминал, надеясь, что со временем количество перейдет в качество.
Пока я изучал мореходов‑фти (я называл их так, ибо так и не узнал другого обращения), те изучали нас. Они с большим интересом присматривались в моему вербальному общению со зверушками.
Когда я в хорошей форме, в вербализации необходимости нет. Вполне хватает передачи образов и пожеланий. Но поскольку больше всего моя команда нужна мне, когда Дар у меня практически на нуле, то для каждого из моих зверей имелся специальный код.
Звуковой: я – словами; Лакомка и Мишка – «символическим» рыканьем. И язык жестов. Например, в варианте Лакомки поднятая лапа – предложение идти, помахивающая – бежать. Лапа с выпущенными когтями – схватить. Если при этом встопорщены усы – охотиться. Если прижаты уши – драться и убивать. Однако во многих случаях Лакомка, Мишка и я понимали друг друга интуитивно. Много лет мы были в одной связке, много лет «читали» мысли и чувства друг друга. Да и мимика животных не менее выразительна, чем человеческая.
Однако были случаи, когда нам требовалось «поговорить». Например, однажды, когда Лакомка захотела сообщить мне нечто, выходящее за рамки утилитарного жизнеобеспечения.
Дело обстояло ночью. Дул ровный ветер, поэтому команда, за исключением старшего, который сидел у кормового весла, бездельничала. Одни вяло переговаривались, другие просто ничего не делали, находясь в том особом состоянии сладкого ленивого безделья, которое доступно только простым и беззаботным людям.
Мишка дрых на корме, а на носу расположились мы с Лакомкой. Океан вокруг был удивительно спокоен. За кормой висела аккуратная половинка луны. Ветер почти не волновал зеркально‑черную гладь. Звезды над головой и бескрайний простор создавали удивительное ощущение безвременья и бесконечности. Вода шуршала, огибая легкий корпус лодки. За кормой тянулись светлые «усы». Мне было очень хорошо. Я чувствовал глубокое единение с этим миром и физически ощущал, как Высшее вновь нисходит в меня. Легонько, чуть‑чуть… Так Бог, одаривший всех нас, Мастеров, Искателей, Слушающих… даже тех, у кого не было явного Дара, ласково касается наших душ. А мы чувствуем, как Он велик, непознаваем и устрашающ в Своем бесконечном Сущем… И бесконечно добр, потому что позволил нам, пылинкам, плыть в Его Вселенной и чувствовать …
Наверно, подобное состояние испытывали все, кто сейчас находился в лодке: разговоры постепенно умолкли и остался только шелест волн, скрип мачты да всплески прыгающих рыб.
Лакомка приподняла голову, лежавшую у меня на ноге, и мурлыкнула басом. Приглашала поговорить.
Мне жаль было нарушать свою гармонию с миром, но я не стал обижать подругу.
– Ну, что ты хочешь мне рассказать? – спросил я тихонько.
Лакомка «рассказала». Я удивился. Дело в том, что моя кошечка, которая восстанавливалась много быстрее, чем я, уже почти вернула себе эмпатические способности. И решила поделиться со мной своими наблюдениями. Информация действительно была интересной и касалась нашего экипажа.
Лакомка установила и четко разграничила те чувства, которые испытывали моряки к каждому из нас.
К Мишке фти относились почти равнодушно, разве что с небольшой опаской. Примерно так, как относятся к зверю на привязи. Не подходи близко – и останешься цел. Это было нормально. Куда интереснее было то, что понятие «привязи» моряки связывали вовсе не со мной, а с ней, Лакомкой. К ней же они относились очень странно. Со страхом и почти благоговением. И именно Лакомку, а не меня считали лидером нашей группы. Меня просто боялись. Причем больше, чем Мишку. Я был им непонятен. А вот к Лакомке, помимо страха, они испытывали нечто вроде ожидания. Вернее так – Ожидания .
Словом, озадачила меня моя киска. Я, значит, им непонятен, а разумные звери – это нормально?

На следующий день я присмотрелся к поведению моряков и понял, что Лакомка права. Интер‑ресная картинка.
Воодушевленный загадкой, я с новыми силами занялся языком фти.

В плавании мы находились уже больше месяца. Несколько раз попадали в приличный шторм, однако наша лодочка показала превосходные мореходные качества. Несмотря на изрядную качку, ни разу не подхватила бортом воду и отлично держалась носом к волне. Хотя последнее было, скорее всего, заслугой капитана. Несколько раз шел дождь, пополняя наши запасы воды. Я немного опасался крупных морских хищников, с которыми мы встречались, когда плыли на плоту. Но опасения не оправдались.
Можно было бы назвать наше плавание идеальным. Я не переставал радоваться, что Судьба свела меня с фти. Всё шло так замечательно, что я уверился: мы без проблем достигнем суши.
Тем более что суша была не так уж далеко. Я понял это, когда появились птицы . Настоящие птицы, а не какие‑нибудь птеродоны‑птеродактили. Целая ватага местных чаек целый день кружилась над нами, выпрашивая подачки.
Все шло хорошо. Наше плавание, похоже, заканчивалось, и заканчивалось удачно. Однако, как сказано одним мудрецом: ни об одном человеке нельзя сказать, что он прожил счастливую жизнь, пока он не помер своевременной естественной смертью.
Опасность пришла, когда на краю горизонта возникло туманное облачко, которое любой мореплаватель всегда опознает безошибочно. Земля.

Глава тринадцатая
Пираты

Втаких случаях принято говорить: они появились внезапно. Увы, так оно и было. В полдень, когда солнце палит особенно свирепо и единственное желание – спрятаться куда‑нибудь в тень и не высовываться. Желательно перед этим искупаться.
Из нашей команды больше всех страдал от жары Мишка. Поэтому он уже часа три плавал где‑то неподалеку. Я за него не опасался. Он взрослый мальчик. Способен разобраться, кого может скушать он, а кто – его. В общем, Мишка плавал, а мы: я, Лакомка, Марфа и отважные мореплаватели – пребывали в состоянии: «сиеста».
Вот тут‑то они и появились. Три лодки, наподобие нашей, только подлиннее. Без мачт, иначе бы мы их заметили раньше. Вдобавок корпуса чужих лодок были выкрашены какой‑то бледно‑зеленой краской, так что на фоне морской ряби были практически неразличимы.
Я выпал из дремы от пронзительного вопля нашего капитана.
Храбрый экипаж бросился к веслам, но – поздно. Чужие лодки были уже слишком близко. Моряки бросили весла и схватились за оружие.
Шум и возня разбудили Марфу. Птичка, проснувшись, растопырилась и возмущенно заорала.
Я тоже приподнял голову: поглядеть, что стряслось. Лакомка – не соизволила. Разморенная кошка распласталась толстым черным ковром, размякшая и абсолютно безразличная к людской суете.
Я ее флегмы не разделял, а напротив, оценив ситуацию, очень даже озаботился.
Три лодки. В каждой – десятка по два вооруженных гуманоидов. С виду – соплеменники моих фти. С похожим вооружением. И очень серьезно настроенные.
Мой капитан и здоровенный лысый битюг на носу одной из чужих лодок (я сразу окрестил его Боцманом) обменялись быстрыми репликами. Я понял только общий смысл. Пришельцы желали что‑то получить, а наш капитан отнекивался. Но как‑то униженно.
В процессе диалога капитан несколько раз поглядывал в нашу с Лакомкой сторону, однако я вмешиваться не спешил. Сначала надо понять, что нужно супротивникам. Может, это местная таможенная служба, а наш капитан торгуется по поводу размера пошлины?
Обстановка постепенно накалялась. Вторая сторона перешла к угрозам. Мол, отдай, что хотим, или мы вас нанижем на такие длинные деревянные палочки с острием на конце.
Кажется, я понял о чем шла речь. Сев на банку, я с интересом поглядел на битюга. У него, похоже, не глаза, а сканер. Углядел ведь надежно спрятанные в рундуке яйца. А, кстати, в чем, собственно, их ценность? Суперяичница для местных гурманов?
Боцман на меня особого внимания не обратил: глянул мельком. Как говорится, сосчитал и забыл. Наверное, потому, что при мне не было копья.
Я взял лук и накинул тетиву. На всякий случай. В возможность драки я не верил. Не хотел верить. Потому что, как было сказано выше, убивать людей Мастеру Исхода категорически противопоказано. Губить чужие души для Одаренного все равно что умирать самому. Незабываемый набор ощущений и полная утрата связи с Высшим. Причем, чем сильнее Дар, тем страшнее «откат». Сейчас моя связь с Высшим была ничтожна, личная Сила еще меньше, так что я, пожалуй, мог бы… Но очень, очень не хотелось.
Эти гуманоиды слишком похожи на людей, чтобы надеяться на отсутствие у них души. Возможно, они – потомки каких‑нибудь позабытых колонистов. А может, исконная тутошняя цивилизация. Господь создал множество Земель. Были среди них и населенные. На одной такой Земле побывал три века назад Артем Грива, отец первого Мастера Исхода.
Тем временем обстановка накалялась. Противная сторона уже вовсю потрясала копьями. Боцман орал так громко, что даже Лакомка приоткрыла один глаз… Но я был спокоен – и Лакомка снова впала в дрему.
Мой капитан бросал то на меня, то на Лакомку взгляды уже откровенно панические.
И он, и весь храбрый экипаж. В воздухе отчетливо запахло страхом. Неужели всё так серьезно? Неужели придется убивать? Врагов слишком много. Без крови не обойдешься…
Мне уже приходилось отправлять человеческие души к Творцу, но вспоминать об этом я не любил. В Теократиях люди не убивают людей. Но я знал, что есть общества, где умерщвление себе подобных – обычная практика. Не следовало забывать и о том, что не так давно мои нынешние спутники тоже хотели проделать во мне не предусмотренные природой отверстия…
И все же я решил еще подождать. Есть народы, у которых агрессивное поведение – норма. Орут друг на друга так, что кажется – вот‑вот порвут на части. А потом расходятся как ни в чем не бывало.
Или идут совместно употреблять алкоголь.
Вернулся Мишка. Наверное, приплыл на шум. Увлеченные «беседой» чужие его не заметили, хотя, когда он взгромоздил передние лапы на корму одной из чужих лодок, та заметно качнулась.
Я совсем успокоился. При необходимости Мишка справится с экипажами всех трех лодок. Очень сильно сомневаюсь, что бронзовыми лепестками можно пробить покрывающую его броню из шерсти, шкуры и жира. Разве что в глаз попасть… Но в Мишкин глаз попасть непросто, даже если он сидит неподвижно. А если движется… Или, тем более, дерется… Не пробовали попасть контактным шунтом в аккумуляторный разъем летящей вертушки?
Мой капитан тоже увидел Мишку – и малость приободрился.
Его бодрость, надо полагать, вконец расстроила Боцмана. Потому что он размахнулся и метнул копье. Причем – в меня. Это был неправильный выбор. Но я не стал его вразумлять, я просто поймал копье. Третий закон Ньютона рекомендует метнуть копье обратно, но я медлил. Чем‑то мне Боцман понравился…
И он так мило смутился, обнаружив, что копье оказалось в моей руке, а не в животе.
Мишка приподнялся, вспрыгнул на корму и рявкнул.
Ух как они все заорали. Любой бы заорал, увидав рядышком этакое страшилище.
Впрочем, Боцман (ага, не зря он мне понравился) не оробел: рявкнул не хуже Мишки, и его бойцы тут же ощетинились копьями, готовые умереть в неравном бою.
Мишка покосился на меня. Мол, как? Можно начинать кушать или малость погодить?
Я чуть заметно мотнул головой.
Лакомка наконец проснулась. Поднялась, вспрыгнула на банку, потянулась грациозно, каждой лапой по очереди…
Чужаки, все поголовно, были увлечены Мишкой, но кто‑то все‑таки скосил глаз в сторону…
И увидел Лакомку.
– Маххаим! – заорал он, указывая на Лакомку. И – вот же мистика, а! – шестисоткилограммовая машина убийства по имени Мишка была мгновенно забыта. Все три экипажа с завидной синхронностью распростерлись – кто где стоял.
Боцман – быстрее всех. Нет, этот мужик не зря ходил в вождях. Отменная скорость реакции.
Ну и ну. С чего бы это такое почтение к черным помесям льва и леопарда? Может, черная пантера – их богиня?
Ладно, разберемся. Надо решить, что делать с новыми поклонниками Лакомки.
Я вопросительно поглядел на моего капитана. Тот выразил лицом благоговение.
– Они уходят? – спросил я, старательно моделируя тоном вопросительную интонацию.
Капитан быстро‑быстро закивал.
– Мишка, – позвал я, – бросай этих ненормальных (как иначе можно было охарактеризовать тех, что готовы драться с Мишкой и сложили лапки при виде втрое меньшей Лакомки) и иди к нам.
Мишка чинно плюхнулся в воду и аккуратно взобрался на наше суденышко.
– Уходите! – рявкнул я, на сей раз моделируя интонацию повелительную. – Прочь! Быстро!
Боцман опять не подвел. Первым сообразил, что приказ относится к его шайке и…
Я знал, что местные лодочки могут ходить кормой вперед, но никогда не думал, что так быстро.
Следующие полчаса мне (и Лакомке) пришлось выслушивать благодарственные молитвы нашей команды. Они старательно унижались до тех пор, пока мне это окончательно не опротивело.
Тем более что до земли оставалось не более суток ходу, а к моменту высадки я должен был хотя бы примерно представлять, что у них за вера такая – кошколюбивая.
Поэтому я решительно прервал славословие, усадил капитана на банку напротив и для начала выяснил, что за парни пытались лишить его имущества.
Оказалось, что это – нехорошие‑нехорошие, которые отнимают у хороших‑хороших нужные вещи, в частности – динозаврьи яйца. Пираты, стало быть. Следующий вопрос потруднее: что же в моей кошечке такого особого?
Лицо капитана выразило целую гамму чувств. Так реагировал бы, вероятно, огнепоклонник, если бы на его глазах глупый чужестранец помочился в священный костер.
Однако обвинения в кощунстве я не боялся, поскольку Лакомка была тут как тут и умильно терлась мохнатой башкой о мой бок.
Я повторил вопрос.
Капитан разразился потоком слов, из которых я понимал почти каждое – в отдельности. Но вместе они как‑то не складывались.
Суть, которую я сумел вычленить, сводилась к тому, что хорошо бы Лакомке как‑то так поменяться, чтобы им было удобнее ее восхвалять.
Я немного растерялся. Как это поменяться? Задом, что ли, сесть?
– Кратко, – велел я. – Говори кратко. Отдельными словами.
– Перевернуться, – попросил капитан.
– На спину? – Мое изумление все росло.
– Нет. Перевернуться, – попытался уточнить капитан. – Главная форма. Как ты. Как я. Голова. Руки. Перевернуться.
Тут меня озарило.
– Стать – как фти?
– Нет фти! – Капитан испуганно замахал руками и даже отодвинулся. – Стать аниф.
– Аниф?
– Я – аниф. Ты – аниф. Он, – кивок на одного из моряков. – Аниф. Мы – аниф. Он, – почтительно, с поклоном – на Лакомку. – Стать аниф. Маххаим аниф. Очень хочется. Так – очень страшно.
Постепенно выяснилось: храбрые моряки считают мою кошечку вовсе не кошечкой, а оборотнем. Причем оборотнем (надо же!) мужского пола.
Что ж, логика в этом была. Первобытному уму легче поверить в оборотня, чем в разумную пантеру. По крайней мере это можно допустить. Стоп! А почему тогда так перепугались пираты? Вряд ли можно считать проявлением разума кошачьи потягушки. Да и тогда, на берегу, мои моряки среагировали исключительно на сам факт появления Лакомки.
Ладно. Оборотень так оборотень. Как вам будет угодно. А вот насчет превращения…
– Нельзя! – строго сказал я. – Ему перевернуться – будет плохо. Всем. Ты. Я. Они. Он, – я почесал Лакомке между ушей, она прижмурилась и выпустила когти. Капитан поглядел на растопыренную лапу с восьмисантиметровыми крюками и быстро‑быстро согласился. Нельзя так нельзя. А за пиратов еще раз – отдельное спасибо. И еще сто тридцать три раза – спасибо. И еще…
– Довольно, – велел я. – Кушать рыба. Вода – пить.
Требуемое тут же доставили. Разумеется, сначала Маххаим, то есть – Лакомке, а уж потом мне, примитивному анифу, который не умеет «перекидываться» зубастым четвероногим.

Глава четырнадцатая
Насыщенная жизнь прибрежной деревеньки

Городом я бы это не назвал. Так, прибрежный поселок. Залив, впадающая в него речка, заросшая тростником. Длинная белая полоса пляжа, на которой – тушки выволоченных из воды лодок. Террасы плоских круглых хижин, тонущие в тропической зелени.
Мы подошли к берегу с первым лучом солнца, однако жизнь в поселке уже кипела.
Встречать моряков вышла целая толпа. Человек пятьдесят. В основном – женщины.
Явления Лакомки народу опять произвело фурор и повальное падение ниц.
Впрочем, наш капитан (теперь я знал его имя – Меченая Рыба) быстро всех поднял, объяснив, что этот Маххаим не любит пресмыкающихся.
Четыре яйца, которые наш экипаж торжественно вынес и уложил на песок, вызвали всеобщее безумное ликование.
Меченая Рыба сообщил, что сохранить заветные яички удалось исключительно благодаря Маххаим, который оберег моряков от посягательств нехороших людей… И так далее.
Пока Меченая Рыба вещал, я разглядывал аборигенов. Если это и были колонисты, то явно не те, что ушли в Исход с Пророком Шу Дамом. Слишком схожий фенотип. Было такое ощущение, будто все они – братья и сестры. Причем среди сестренок попадались очень даже миленькие. И практически голенькие. Мой обновленный организм, всё это время сдерживаемый медитацией и силой воли, вдруг взбурлил гормонами и возжелал… Ну, в общем, возжелал.
Надеюсь, у них тут нет табу, препятствующих близкому общению с чужаками?
Кстати, неплохо было бы перекусить.
Я опустил руку на плечо Меченой Рыбы и сказал негромко и веско:
– Маххаим голоден. Хочет мяса.
Лакомка рыкнула одобрительно. Наши желания совпадали.
Мой капитан заткнулся мгновенно и, похоже, перепугался. Равно как и его соплеменники. Не исключено, решили: под мясом подразумевается кто‑то из них. Чем черт не шутит… Может, настоящие Маххаим как раз людей и кушают?
Я успокоил Рыбу, уточнив, что годится любое мясо. Только много. И еще Маххаим любит молоко. Пять минут ушло на то, чтобы объяснить, что такое – молоко. Да, прошу учесть, что я предпочитаю мясо жареным, а к нему – что‑то растительного происхождения…
Договорились. Нас торжественно повели кормить. Я получил жареное мясо, фрукты и яйца, Лакомка – тушу свежеубитой антилопы (Ага, значит здесь водятся нормальные млекопитающие!) размером с годовалую телку. Большую часть антилопы, впрочем, слопал Мишка.
Довольный качеством пищи, Мишка всё же слегка обиделся, что на него обращают так мало внимания. Мой балу довольно тщеславен.
А Лакомка с удовольствием купалась в лучах славы. На десерт ей подали молоко. Примерно стакана полтора. Капитан очень извинялся, что – так мало. Больше, мол, никак не получилось.
Лакомке молоко не понравилось. Я его тоже попробовал – слишком сладкое. Не иначе как…
– Женское? – спросил я капитана. Тот закивал с умильной улыбочкой, совершенно не соответствующей его суровому лицу.
– Плохо, – не одобрил я. – Маххаим надо – не от человека.
Я собирался остаться здесь на некоторое время. Попрактиковаться в языке. Разобраться в местном социальном устройстве. Еще не хватало всё это время морить голодом местных младенцев.

Глава пятнадцатая
Истинная ценность динозаврьих яиц

Прошло две недели. Маленький поселок жил своей простой правильной жизнью. Ловил рыбку, ловил зверье, которого в прилегающих джунглях было несметное множество, собирал всякие манго‑бананы и как мог развлекал гостей. То есть – нас. Особенно меня. Практически все местные незамужние (здесь практиковалась полигамия) девушки побывали в отведенной мне (то есть Маххаим со слугами) хижине. Разумеется, ночью, когда великий и могучий Маххаим изволил охотиться в местных джунглях.
Динозавров, кстати, здесь не водилось. Флора и фауна вполне соответствовали периоду господства млекопитающих, и самая крупная здешняя ящерица была не длиннее моей руки.
Замечательный мир. Если бы не плохие парни, которые встретились нам на подходе к земле, я бы счел, что здесь царит полная идиллия. Изобилие пищи исключало необходимость в возделывании земли и приручении животных, потому о коровьем молочке Лакомка могла забыть.
Я бы с удовольствием прожил в поселке минимум полгода и дождался, пока восстановятся хоть какие‑нибудь мои способности, но мой Дар возвращался очень медленно (хотя медитировал я очень старательно), а долг требовал идти вперед. На север. Искать потерявшую Пророка колонию. Именно долг. Никаких дополнительных чувств я к потерявшим лидера колонистам не испытывал. Вот если бы в помощи нуждался сам Пророк, я бы не медлил ни мгновения. А обычные люди…
Нас, Одаренных, лишенные Дара частенько обвиняют в бесчувствии и равнодушии. В презрении к обычным людям, высокомерии и отсутствии нормального человеческого сострадания. Смешно! Все равно что обвинять врача, спасшего сотни жизней, в том, что он не умер от горя, потеряв единственного пациента. Да что там говорить – общество обычных людей, их мысли, их чувства, их желания для Одаренного… Нет, не чужды. Все‑таки люди созданы Богом по Своему Образу и Подобию. Но порой довольно неприятны. Поэтому даже самые общительные эмпаты стараются по возможности изолироваться от неодаренного населения родной планеты. Только настоящие Пророки способны любить и лелеять лишенных Дара. Но на то они и Пророки, чтобы творить чудеса. Лично я так не умею. Мне куда дороже мои звери, чем несколько сотен потерявшихся в здешних просторах колонистов. Мишка, Лакомка и Марфа последовали за мной, потому что искренне меня любят. Даже ленивая и жадная Марфа пожертвует ради меня жизнью, ни на мгновение не усомнившись. А эти колонисты позволили погибнуть своему Пророку. Не исключено, что они не виноваты в его смерти. Не исключено, что они были не в состоянии ему помочь… Но они живы (по крайней мере, я на это надеюсь), а Шу Дам мертв. Этим все сказано.
Из уважения к памяти Пророка, из чувства долга по отношению к Теократии Центральная Сибирь, я сделаю все, что смогу, для спасения паствы Шу Дама. Но рисковать сверх необходимого собственной жизнью и жизнями моих зверушек не собираюсь. И перед тем, как покинуть гостеприимный поселок, я постараюсь не только усовершенствоваться в знании языка, но и хотя бы в общих чертах разобраться в том, что представляет собой здешнее общество.
Со здешним цивилизованным поселком связывала река. Несколько раз сверху приходили лодки. Иногда – с коренными обитателями поселка. Иногда – с посторонними. Последние привозили разные товары. Продуктов технической цивилизации среди них не было, зато имелись всякие ремесленные поделки. Например, бронзовые инструменты. Выше по течению реки имелись и другие поселки. А уже совсем далеко (в понимании туземцев) имелось нечто, похожее на город. Именно оттуда привозили полезные товары. Именно там (по утверждению аниф) обитало много‑много людей. Большего я выяснить не смог. Уперся в языковые и понятийные барьеры.
Я особенно и не допытывался, потому что опасался: мое невежество выдаст тот факт, что Лакомка – всего лишь полуразумный зверь, а никакой не Маххаим. Как в таком случае поведут себя аборигены, я понятия не имел, но справедливо опасался, что они могут обидеться. Обижать этих милых людей мне вовсе не хотелось.
Кстати, наше присутствие в поселке я попросил не афишировать. Надо полагать, этот поселок – часть некоего государства. Я даже видел некие признаки этой государственности. Например, деньги. Бронзовые и медные бляшки с невнятыми печатями и дырочкой посередине – для удобства пользования. Их можно было обменять на бронзовые наконечники для копий или непонятного происхождения ткань для набедренной повязки. Мне, впрочем, и то и другое было предложено бесплатно. Но лишь когда выяснилось, что «денег» у меня нет.
Похоже, этот факт Меченую Рыбу удивил.
Итак, есть все основания полагать, что здесь существует государство. А у любого государства есть правители, которые, как правило, терпеть не могут чужого и непонятного. А ведь еще эти таинственные Маххаим… Никаких строений религиозного значения (равно как и мероприятий, похожих на отправление культа) я не заметил. Не исключено, конечно, что оные имели место там, где чужаки не могли их увидеть, но маловероятно. То, что проглядел бы я, с большой долей вероятности обнаружили бы мои зверушки.
С другой стороны, много ли знают полудикие обитатели джунглей на Земле‑Исходной о величии российского Императора, традиционно патронировавшего Теократию Центральная Сибирь. Не говоря уже о самой Теократии…
Мне совсем не хотелось драться с неизвестным, но, по‑видимому, опасным противником без острой необходимости.
Так или иначе, но я наметил себе срок: двадцать семь дней. Потом – в путь.
Но обстоятельства сложились так, что намеченного срока дождаться не удалось.

* * *

Они пришли с севера. Или – с юга, если я все‑таки ошибся полушарием. Их было много. По здешним меркам – много. Человек сорок.
Это не помешало бы обитателям поселка дать пришельцам достойный отпор.
Но с пришельцами был «танк».
Живой.
Полтонны мышц, костяной брони и зубов. Динозавр. Хищный динозавр. Небольшой по динозаврьим меркам. Но по здешним – очень даже немаленький.
Ящер выбрался из зарослей и остановился, медленно поворачивая тяжелую голову и роняя липкую слюну. Только после этого на свободное пространство выбрались остальные. Очень похожие на аборигенов личности, но – из другого клана. Судя по всему, недружественного.
На ящере тоже сидел человек, но я его не сразу заметил, потому что спереди его было трудно разглядеть из‑за костяного гребня.
Мы с Мишкой наблюдали чудное явление с опушки леса. Минуту назад мой медведь что‑то учуял и остановился. Если бы не его чутье, мы бы поспели лишь к завершению драмы. А так могли лицезреть представление хоть не из партера, а с третьего яруса, зато с самого начала.
Обитатели поселка высыпали из хижин и сбились в кучку. Впереди – Меченая Рыба с коллегами‑охотниками.
Пришельцев было больше, и у них было «тяжелое вооружение», потому их лидер (или это был лишь глашатай) вступать в долгие дискуссии не стал.
– Яйца! – потребовал он. – Все! Сюда! Быстро!
Меченая Рыба помедлил буквально несколько секунд: несмотря на явное силовое преимущество, ему очень не хотелось отдавать добычу, за которую пятеро его соплеменников пожертвовали жизнью.
Эти мгновения стоили жизни одному из его родичей. Динозавр прыгнул вперед, схватил первого попавшегося аборигена и откусил ему голову.
Он бы продолжил, но тот, кто сидел у ящера на загривке, что‑то заорал – и динозавр остановился.
Труп без головы постоял еще секунду, фонтанируя кровью, потом упал.
За это время Меченая Рыба и его товарищи успели рассредоточиться, но это, скорее всего, был рефлекс, потому что против ящера и вдвое превосходящего численностью противника шансов у них не было. Кроме того им нужно было защитить родичей…
Правда (и враги об этом не знали), на стороне обитателей поселка был я.
К сожалению, Лакомка осталась дневать где‑то в джунглях. Возможно, если бы я немедленно предъявил незваным гостям «Маххаим», они отступили бы.
А может, и нет. Ящер выглядел внушительно. Просто грандиозно.
Однако я очень рассердился. Меченую Рыбу и его родичей я считал своими друзьями. Не стал бы вмешиваться, если бы их прижимала «законная власть». Но в данном случае имел место явный разбой. Такой же, как во время пиратского нападения. Более того, ни за что ни про что был убит человек.
Это очень несправедливо. А несправедливости я не терплю.
Так что я очень рассердился. А рассерженный, я готов был драться даже с тираннозавром. Не зря мои братья Одаренные прозвали меня Гризли.
Кстати, о настоящем потомке гризли тоже не следовало забывать.
– Мишка, – шепнул я. – Давай завалим урода.
Мишка энтузиазма не выразил. Ящер не выглядел удобным противником.
Но я не советовался, а приказывал. И тоже не собирался оставаться в стороне.
Несколько секунд – и я оказался достаточно близко, чтобы послать стрелу.
Стрела угодила прямо в выпуклый зеленый глаз. Промахнуться с тридцати шагов, даже из такого примитивного лука было бы смешно.
Ух как это не понравилось одомашненной зверушке. Ящер подпрыгнул метра на два и заревел так, что у меня заложило уши. Заревел, заметался, круша без разбора своих и чужих. В основном – своих, потому что они были ближе. Его всадник шлепнулся наземь да так и остался лежать.
Тут в бой вступил Мишка. Изловчившись, он вспрыгнул на гладкую спину динозавра, вцепился всеми двадцатью когтями и вгрызся в шею ящера. Тот сразу же опрокинулся на спину, но придавить Мишку не смог. Медведь вывернулся из‑под туши, но загривка не выпустил. Зря ящер упал. Теперь он мог только сучить конечностями и бестолково лязгать полуметровыми клыками. А Мишка драл его когтями и клыками, не давая подняться. Кровища лилась ручьем. Там, где не было костяных пластинок, когти Мишки серпами вспарывали шкуру.
Кто‑то из пришельцев (в храбрости не откажешь) кинулся на помощь родному животному, но тут подоспел я.
Оружие для «групповой» работы у меня было подходящее. Что‑то вроде нагинаты с бронзовым наконечником я сделал еще в первые дни пребывания в поселке.
Мои противники, впрочем, тоже дрались отлично. Они были очень быстрые и очень ловкие. Копья так и мелькали. В какой‑то момент я даже испугался, что переоценил свои силы.
Но помощь подоспела вовремя. Меченая Рыба и его соплеменники набросились на окруживших меня врагов с тыла. И если я очень старался не убивать, то у аборигенов на счет смертоубийства никаких табу не имелось. А когда, оставив в покое агонизирующего ящера, на поле боя явился весь перемазанный в крови Мишка, удача окончательно приняла нашу сторону. Хотя, надо отдать должное: наши враги не отступили. Бились храбро и самоотверженно. До последнего. Никто не удрал.
Как потом выяснилось, бежать им было некуда. За потерю «танка» они бы ответили собственными жизнями. Их община им не простила бы.
Так я узнал, в чем состояла ценность добытых яичек. Из них вылуплялись маленькие динозаврики. Динозаврики вылуплялись далеко не из всех яиц, и вырастить их тоже было непросто. Но если это удавалось, они превращались в больших, страшных динозавров. Туповатых, но очень привязанных к тем, кто их вырастил. Импринтинг, надо полагать.
На вопрос, почему в здешней общине нет своих динозавров, Меченая Рыба ответил, что динозавры растут долго и жить рядом с ними аниф очень опасно. Тем не менее даже за одно качественное яйцо хищного динозавра давали столько добра, что всей общине можно было лет двадцать жить припеваючи и покупать всё самое лучшее. А четыре яйца…
Имела место обычная утечка информации. Кто‑то из жителей поселка сболтнул о яйцах кому‑то из чужих. А тот, в свою очередь…
В первобытном мире нет электронных средств связи, но слухи распространяются быстро.

Пришельцам вспороли животы и побросали в воду: прикармливать живность. Динозавра распустили на полезные составляющие, остальное тоже отбуксировали в море.
Все аборигены были очень довольны.
Кроме Лакомки, которая опоздала к самому интересному и, конечно, обиделась, и жен тех воинов, кого убили в бою.
Впрочем, жен разобрали другие мужчины, а Лакомка не умела обижаться долго.

Однако общий совет поселка, состоящий из престарелых и умудренных мужей, решил: от яиц следует избавиться. То есть – продать. Для этого Меченая Рыба с несколькими спутниками должен отправиться вверх по реке, сообщая всем встречным‑поперечным, что яйцо – всего одно. И очень старое. Так что его везут продавать в какое‑то особое место, где его «всхожесть» резко повысится.
Был, конечно, определенный риск, что по пути у продавцов попытаются отнять добычу, заплатив тычком копья в брюхо. Но это – издержки. Главное – чтобы в поселок больше не являлись такие парни, что заявились поутру.

Глава шестнадцатая
Вверх по реке

Узнав, что я хочу отправиться вместе с ними, Меченая Рыба откровенно обрадовался.
И озадачился, когда я решительно заявил ему:
– Имей в виду, дружок, – Маххаим с нами не будет.
– А где он будет? – простодушно поинтересовался мой бывший капитан.
Удивительно. Крепкий мужик, четыре жены, полторы дюжины деток, морда сурового вояки, да и характер такой же – и такая детская прямолинейность.
– Рядом, – сказал я. – Поблизости. И Маххаим, и мой большой зверь. И мудрая птица.
Это было правильное решение.
В джунглях мои друзья не пропадут, а в случае необходимости я смогу их позвать.
Да‑да. После боя с динозавром, наверное, от острого напряжения, во мне проклюнулся крохотный росток былой силы. Этакая зеленая точка. Искорка прежней телепатической силы. Совсем ничтожная, но… Достаточная, чтобы позвать Лакомку. Где бы она в этот момент ни находилась, поскольку для такого Зова расстояние не имеет значения.
– Маххаим так хочет? – спросил Меченая Рыба.
– Маххаим так хочет, – подтвердил я, и на этом разговор закончился.
Еще трое аборигенов взяли с собой девушку. Насколько я мог понять: то ли на продажу, то ли замуж отдать. А может, и то и другое. В здешних брачных обрядах я пока не разбирался.
Замуж там или нет, но целомудренностью в нашей лодке даже и не пахло. Рыба и его спутники, не стесняясь ни меня, ни друг друга, весьма активно использовали соплеменницу по прямому назначению. Предлагали и мне, но я отказался. Гормоны гормонами, но в некоторых случаях я довольно брезглив.
Вода в реке была желто‑зеленая, неторопливая. Но это – ближе к устью. А чем выше мы поднимались, тем быстрее было течение.
Идти вверх было бы непросто, если бы с рассвета и до полудня со стороны моря не дул ровный и довольно сильный ветер. Так что полдня мы плыли, а потом вставали у берега и устраивали привал на каком‑нибудь свободном от мангров участке. Там же, на берегу и ночевали.
Костров ночью не жгли, хотя зверья в джунглях было немерено. В том числе и зверья хищного и опасного. Не динозавров, конечно, но опасных тварей хватало. Я замечал следы лап, не уступающих размерами львиным. А зверюгу размером с матерого ягуара я видел собственными глазами. Хищная кошка стояла на мангровой «циновке» и задумчиво глядела на проплывающую лодку.
Мои спутники хищников игнорировали. Когда я спросил об этом Меченую Рыбу, тот пожал плечами и сказал, что еды вокруг и так много, так что на людей хищники нападают очень редко. Поблизости от селений их немного. Потому что истыкать копьями такую зубастую тварь – отличная тренировка для охотников. Так что умные и матерые звери знают, где начинается человеческая территория, а молодые и глупые долго не живут.
Если зайти поглубже в лес, то опасность возрастет. Но на группу из нескольких мужчин с копьями даже в джунглях вряд ли кто‑то покусится. Вот за девчонкой стоит присматривать. Ее слопать могут запросто.

Раз в два‑три дня мы проходили мимо селений, немногим отличавшихся от родного поселка Меченой Рыбы. Такие же круглые хижины, такие же сплетенные из тростника лодки. И люди в них жили явно того же племени.
В некоторых селениях (Рыба выбирал их по неизвестным мне факторам) мы останавливались на ночлег. Аборигены тут же устраивали маленький праздник с обильным питием пальмовой бражки, песнями, плясками и театральным представлением.
Представление устраивал Меченая Рыба. Сначало демонстрировалось динозаврье яйцо. Потом глава охотников в лицах изображал, как оно добывалось. Особенно ему удавалась роль хищного динозавра.
Речные жители дивились и восхищались храбростью морских аниф.
Меня Меченая Рыба представлял как бывшего слугу Маххаим. Ко мне тут же проникались уважением. Иногда (после обильных возлияний) меня спрашивали, почему я такой бледный. Я с важностью молчал, поскольку сказать мне было нечего. Мои светлые волосы здесь были в диковинку, но, по‑моему, аборигены считали их просто седыми. А что касается загара, то, по моему мнению, я был ненамного светлее местных жителей. Наверное, все‑таки светлее, раз спрашивали. По‑моему, меня побаивались. Примерно так в моем мире относились к людям серьезным, но малость спятившим. Меня такое отношение устраивало. Но заставляло теряться в догадках по поводу этих самых Маххаим. Ладно, со временем все выяснится.
Ночевать в селениях мы не оставались никогда.
– Яйцо, – после первого «праздника» пояснил Меченая Рыба. – Ночью они попробовали бы нас убить.
Я усомнился: такие с виду милые и мирные люди.
– Это яйцо, – повторил Меченая Рыба. – Я на их месте сделал бы так же.
Что ж, как я понял – жизнь отдельного человека ценилась здесь не очень дорого.
Жизнь рода – другое дело. Добывали яйца только очень храбрые и очень умелые охотники. В роду Меченой Рыбы это искусство передавалось из поколения в поколение. На Землю Динозавров ходили многие аниф, но большая часть походов оканчивалась ничем. И охотники за яйцами очень редко умирали своей смертью. Отца Меченой Рыбы убил ящер. И обоих его дедов. Сам Меченая Рыба получил свой замечательный шрам и свое нынешнее прозвище, когда динозавр зацепил его лапой. Парню повезло. Он вывернулся, сумел нырнуть в реку и спрятаться под водой. В тот раз они не добыли ни одного яйца, зато потеряли восьмерых. Всего же за свою жизнь Меченая Рыба участвовал более чем в двадцати походах. Но очень редко когда удавалось добыть больше одного яйца. Куда чаще охотники возвращались ни с чем и потеряв половину отряда.
Теперь Меченая Рыба больше не будет ходить за яйцами. И его сыновья – тоже. Четыре яйца – это больше, чем добыли три поколения предков Меченой Рыбы. Он купит себе хорошие лодки и хорошее оружие, соберет много сильных мужчин и будет сам отнимать яйца у других.
Такие вот наполеоновские планы.

* * *

Всю дорогу я гадал, как может выглядеть цель нашего путешествия. Надеялся, что это будет город. Потому что город, даже если его создала примитивная рабовладельческая культура, это не просто большое скопление гуманоидов, но и какое‑никакое, а государство. То есть связь, дороги, возможно, транспорт. И обмен информацией. Следовательно – возможность выяснить судьбу нашей колонии намного быстрее, чем методом слепого поиска.
Кроме того мне было бы лестно отыскать человечество, не ведущее свое происхождение от Земли‑Исходной. Хотя в последнем у меня не могло быть полной уверенности. С момента освоения прошло уже почти два века. Это – восемь поколений. Меченая Рыба знал о своих предках примерно до четвертого колена и был уверен, что так было всегда. Но я допускал возможность, что здешние аборигены могут быть потомками какой‑то колонии.

Глава семнадцатая
Ярмарка

На двенадцатый день мы достигли озера, из которого вытекала наша река. Озеро было изрядных размеров, хотя у нас в Центральной Сибири есть и побольше. С трех сторон озеро окружали джунгли. С третьей поднималась голая гора грязно‑бурого цвета. Неподалеку от нее я сумел разглядеть устье еще одной водной артерии.
Лодок на озере было множество. Сотни. Еще больше стояло вдоль берегов. Здесь были подобия причалов, и плетеные хижины, похожие на перевернутые корзинки, теснились вдоль берегов. А часть стояла прямо в воде на высоких сваях, и местные женщины стирали одежду и потрошили рыбу, стоя прямо в дверях своих домов.
Ветер совсем ослаб, так что двое аниф сели на весла и погнали лодку напрямик через озеро к бурой горе. Меченая Рыба сидел на руле и командовал, следя, чтобы наша лодка не воткнулась в другую такую же посудину. Я расположился на носу и с любопытством осматривался.
С многих встречных лодок нас приветствовали. Меченая Рыба отвечал. Иногда он интересовался – не возьмет ли кто‑нибудь нашу девку? Девка мило улыбалась, однако желающих ее приобрести всё равно не находилось.
Потребовалось около часа, чтобы наша лодка достигла противоположного берега.
Вот где было действительно много народу. Тысячи. И все что‑то продавали и что‑то покупали. А гора оказалась не просто горой, а настоящим пещерным городом. Черные дыры пещер соединялись переходами и лестницами, подвесными и вырубленными в стене. А внизу, у подножия были настоящие ворота в подземное царство. Причем функции створок выполняли сидящие на цепи здоровенные ящеры. Сейчас цепи были отпущены совсем немного, но при необходимости их можно было ослабить – и тогда я бы не позавидовал тому, кто захотел бы войти внутрь. Ящеры были метров по пять высотой и очень выразительно роняли слюни, глядя на людей, шныряющих у них под ногами.
Меченая Рыба выбрал свободное местечко у длинного причала, и через минуту наша лодка ткнулась носом в деревянный настил.
Мои спутники привязали лодку.
– Погоди, – остановил меня Меченая Рыба, когда я хотел выбраться на причал. – Надо ждать.
Ждали мы минут десять. Потом на причале появились два важных господина с костяными ожерельями на крепких шеях и короткими топориками, засунутыми за пояс. Один из них вел на кожаном поводке небольшого динозавра. Будто служебную собаку. Только зубок у динозавра было раза в три больше, чем у пса.
– Что привезли? – с брезгливой гримасой поинтересовался обладатель динозавра.
Тем временем его подопечный сунулся в лодку и попытался продегустировать мою ногу. Мне пришлось проявить проворство, чтобы сохранить конечность в целости.
Я сразу окрестил важных субъектов «таможенниками». Уж больно морды у них были… протокольные.
Меченая Рыба спрыгнул в лодку и молча откинул кожаные чехлы, продемонстрировав яйца.
С важными господами произошла разительная перемена. Лица их расцвели улыбками. Динозаврик, не оставлявший надежды перекусить, был сурово одернут.
И нас повели. Через ярмарочную пестроту туземного рынка, между поспешно расступавшимися продавцами и покупателями – к мрачному входу в подземное царство.
Впереди – «таможенники» с ящером, за ними – Меченая Рыба с парнями, несущими яйцо, потом – все остальные, включая меня. Все, кроме девки. Ее оставили в лодке.
– Кто это? – вполголоса спросил я, кивнув на таможенников.
– Люди Закона, – тоже вполголоса ответил соплеменник Рыбы. Он давно перестал удивляться моему невежеству. – Следят, чтобы все было правильно. Как установлено Маххаим. Если кто‑то забудет – они напомнят.
Уточнять, как именно происходит напоминание, я не стал. Зато обратил внимание на то, что ни у кого вокруг нет серьезного оружия. Только ножи. Свое вооружение мы тоже оставили в лодке.
Не дойдя до подземных врат шагов сто, мы остановились. «Таможенник» кликнул еще троих, они забрали яйца и удалились в земное нутро. Второй «таможенник», тот, что с ящером, остался с нами.
Ящер косился на своих прикованных сородичей и откровенно трусил. Вблизи динозавры казались еще больше. Человек для них – что для медведя бурундучок. Хотя голодный Мишка и бурундучком не побрезгует.
Потом я поймал взгляд «таможенника». Он с любопытством разглядывал меня. Однако вопросов задавать не стал.
Я подумал: надо обзавестись шляпой. Я видел подходящий вариант на головах местных. Широкополый соломенный диск, неплохо защищающий от солнца и – от посторонних взглядов. По крайней мере мои прямые выгоревшие до светло‑русого оттенка волосы перестанут бросаться в глаза.
Первый «таможенник» вернулся. Вручил Меченой Рыбе два кожаных мешочка. Похлопал его по плечу, пожелал чего‑то хорошего.
Меченая Рыба уронил мешочки в поясную сумку, и мы отправились в обратный путь. К лодке. Как выяснилось, чтобы забрать девку.
Затем Рыба отдал мне один из мешочков. В мешочке оказалось местное «золото». Не медные и бронзовые монетки, а металлические чешуйки с ноготь размером, очень похожие на железо. Я удивился. Даже бронза, которую здесь использовали в качестве основного металла, годилась в качестве денег лучше, чем железо. В здешнем жарком и сыром климате железные деньги могли очень быстро превратиться в ржавую труху. На этих, впрочем, не было и намека на ржавчину. И на смазку – тоже.
– Твое, – сказал Меченая Рыба, и я не стал спорить.
Деньги всегда пригодятся, а долю прибыли я, определенно, заслужил.
– Что за это дадут? – спросил я, крутя в пальцах плоскую чешуйку.
– Вот это, – Рыба показал на лодку.
Я решил, что он имеет в виду девку, но оказалось, он имел в виду именно лодку. Девка стоила дешевле.
– Пошли покушаем, – предложил Рыба.
Спорить никто не стал.
Всего лишь за одну чешуйку нам предложили столько еды, сколько мы сумели съесть. А также – большой кувшин кисловатого слабоалкогольного напитка, который я раньше не пробовал. А также – ту самую шляпу, которая мне была нужна. А также – сдачу: примерно три фунта «мелочи» из цветных металлов.
Да, динозаврьи яйца стоили затраченных трудов.
Потом мы продали девку. За горсть медных обрезков. Купил девку немолодой, но вполне справный с виду туземец. Впрочем, может, ее и не продали, а отдали за выкуп, ведь перед тем, как завершить сделку, Меченая Рыба спросил у девки, согласна ли она. Девка была согласна – и дело сладилось.
А потом случилось событие, еще более удивительное, чем моя встреча с командой Меченой Рыбы на Берегу Динозавров.

Глава восемнадцатая
Никудышная рабыня

Здешний рабовладельческий рынок выглядел очень гуманно. Никто не сидел в колодках, никто не выглядел изможденным и истерзанным. Рабы отличались от хозяев разве что более простыми поясами и набедренниками или – их отсутствием. Было много женщин, занимавшихся каким‑нибудь делом, и детей, возившихся в пыли. Никто не пытался бежать. Никто никого не бил. Может, поэтому единственная женщина, сидящая на привязи, вызывала всеобщее внимание.
Меченая Рыба тоже заинтересовался, и мы подошли поближе.
Женщина была голая и грязная. Крепкая веревка соединяла ее лодыжку и опорный столб соломенного «зонтика».
Ее хозяин, как и положено торговцу, охотно отвечал на вопросы. Почему привязана? Да потому что совсем глупая. Все время норовила удрать. Даже – в джунглях, где ее чуть не съела змея. Еще она немножко сумасшедшая, потому что бормочет всякую чушь, зато очень крепкая и храбрая. У нее могут быть неплохие сильные дети. Кроме того, она очень необычна.
Рыба усомнился, что кто‑то захочет купить такую глупую и некрасивую девку, но торговец возразил, что есть мужчины, которым нравится всё необычное. Вот и на нее найдется покупатель. Тем более что она стоит всего десяток медяшек.
– Десяток? – изумился Рыба. – Да за нее и одной бляшки никто не даст! Это же животное, а не человек.
– Не скажи, – не согласился торговец. – Такому простому рыбаку, как ты, она точно не нужна, а вот настоящий…
– Я тебе не простой рыбак! – возмутился Рыба. – Я три луны как вернулся с Берега Динозавров!
Торговец поспешно извинился. И велел своему помощнику выставить нам по бамбуковому стаканчику кисленького напитка. Предложил Рыбе бесплатно попользоваться девкой. Рыба брезгливо отказался.
Я подошел поближе к сумасшедшей. Она и впрямь выглядела зверьком. Лежала, свернувшись клубочком, прямо в пыли.
Я присел на корточки рядом.
– Осторожно, укусит! – крикнул кто‑то, и вокруг засмеялись.
Что‑то меня насторожило в этой рабыне. Лица ее я не видел. Спутанные волосы, неимоверно грязные… Но фигурка, похоже, неплохая. И ступни… Ступни маленькие, грязные и в болячках, но не расшлепанные, как у местных босоногих аборигенок.
Я плюнул на палец и провел по ее спине. Рабыня дернулась и свернулась еще крепче, однако полоска кожи, по которой прошелся мой палец, была заметно светлее, чем у туземцев.
Это еще ни о чем не говорило. В этом мире могло быть много племен и народов. Но я все‑таки спросил:
– Как тебя зовут, девушка?
Она никак не отреагировала.
– Хочешь на нее взглянуть? – Торговец увидел, что меня заинтересовала рабыня. – Она не понимает человеческой речи.
Он ухватил ее за волосы и рывком усадил.
Рабыня вскрикнула, ухватилась за его руку. Лицо ее было еще грязнее тела и порядком исцарапано, но все равно я успел кое‑что заметить.
– Отпусти ее, – попросил я.
Торговец разжал руку, и рабыня опять плюхнулась в пыль и свернулась клубочком.
– Ты бы ее вымыл, – предложил я.
– Я ее мыл, – возразил торговец. – Она не любит быть чистой. Твой друг правильно сказал: она – как животное. И пахнет от нее так же. Но есть любители, которым это нравится. Есть такие, кому даже обезьяны нравятся.
Торговец захохотал.
Я подошел к Рыбе.
– Хочу купить это, – сказал я, кивнув на рабыню.
– Зачем? – удивился Меченая Рыба. – Она же глупая. Наверное, она родилась от женщины и самца обезьяны. Я о таком слыхал. Она сбежит в джунгли. Давай я подарю тебе хорошую девушку! Тут можно найти на любой вкус.
– Я хочу купить – эту, – твердо произнес я. – Мне – надо.
– О‑о‑о! – В глазах Меченой Рыбы вспыхнуло понимание. – Ты хочешь отдать ее Мах…
– Ни звука! – прошипел я. – Просто купи ее для меня – и все.
Меченая Рыба поспешно кивнул и отправился к торговцу.
Через некоторое время он вернулся и сообщил:
– Договорились.
– Сколько? – Я потянулся к мешочку.
– Пустяки, – махнул рукой Рыба. – Две медные бляшки. Я сказал хозяину, что покупаю ее на корм. Он сначала спорил, а потом согласился. Только забирай ее сам: торговец сказал, что она дерется и царапается.
Я снова присел около рабыни. Тронул замызганное плечо.
– Посмотри на меня, – попросил я на диалекте Теократии Чуань.
Не знаю, на что она отреагировала – на мой ласковый голос или на островной диалект китайского, но голову она подняла. Я не ошибся. Глаза у девчонки были синие, а скулы и веки – типичные для китайской полукровки. Готов поклясться, что если волосы ее отмыть, то они окажутся светло‑русыми. Мне хорошо был знаком этот генетический подвид. На редкость удачное психофизическое сочетание свойств. У нас в Центральной Сибири его представители не были редкостью.
– Улыбнись, – попросил я по‑китайски. – Я – Мастер Исхода Владимир Воронцов. Я тебя нашел, и теперь все будет хорошо.
Неуверенная улыбка:
– Это – правда?
– Вранье. На самом деле я – космический монстр с собачьей головой.
Черт! Да она, похоже, приняла мои слова всерьез, потому что поспешно отползла на пару шагов.
– Да я пошутил! – поспешно произнес я. – Как тебя зовут?
– Ванда… – чуть слышно произнесла она.
– Ты понимаешь по‑русски, Ванда?
– Лучше, чем по‑китайски.
– Отлично. Сейчас ты встанешь и пойдешь со мной. Ты можешь ходить?
– Наверное…
Опираясь на мою руку, она поднялась… Охнула (ноги у нее – в ужасном состоянии), но устояла.
– Эге! – воскликнул тершийся поблизости торговец. – Ты ее понимаешь! Выходит, она не безумна? Выходит, я продешевил? Что это за язык, на котором вы говорили?
– Это наш язык, – я одарил торговца суровым взглядом. – На нем говорят те, кто живет на Берегу Динозавров.
– Где?!
– Ты глухой? – осведомился я. – Меченая Рыба, скажи: где мы с тобой встретились?
– На Берегу Динозавров, – мгновенно ответил мой капитан.
Торговец покачал головой. Не поверил. Но спорить не стал.
Я подхватил девчонку на руки (нет, ее точно надо как следует вымыть) и понес к лодке Меченой Рыбы. Я решил, что Фортуна определенно мне благоволит. И проявил невнимательность. Будь я настороже, то непременно заметил бы двоих туземцев, не сводивших с меня пристальных взглядов, едва я заговорил с Вандой. Не заметил я и того, что, когда я повел свое «приобретение» к лодке, наблюдатели разделились: один двинулся за мной, второй – к «подземным вратам».
Непростительная беспечность с моей стороны едва не обернулась бедой.

Глава девятнадцатая
Феномен познания

Привести Ванду в порядок оказалось нелегко. Она даже мыться не хотела (ей, похоже, было все равно), а от каждого прикосновения вздрагивала. Но я был терпелив, и в конце концов мне удалось ее вымыть и даже обработать ссадины и царапины. Волосы она расчесала сама (я бы не справился), облачилась в чистую юбку и оказалась довольно симпатичной девушкой, выглядевшей лет на девятнадцать‑двадцать. Настоящий возраст Ванды, естественно, значительно больше, но уточнять его я не стал. Меня куда больше интересовала история колонии Шу Дама.
Разговорить Ванду было не легче, чем вымыть. Но я влил в нее четверть литра пальмовой бражки из запасов моего капитана, и девушку немного отпустило.
Вот что мне удалось узнать.

Пророк уходит в Исход точно так же, как любой из Мастеров. Великолепное слияние с Высшим, крохотная искра желания, сияющая пустота… И беспомощное пробуждение на другой Земле.
В сам бесконечный миг Исхода мы, Мастера, точно знаем, как и почему это происходит, но знание это уходит вместе с Силой и связью с Высшим. Зато хорошо известно, кто может последовать за нами в Исход. Те, кто верит .
Шу Дам был сильным Пророком. Он искренне любил Бога и тех, в ком воплощена Его частица, – обычных людей. Именно поэтому Шу Дам и был Пророком. Я так не умею. Наверное, когда‑нибудь постигну… Если доживу.
Итак, Шу Дам был сильным Пророком. Он любил людей, и те отвечали ему взаимностью. Поэтому большая часть тех, кто вместе с Пророком пожелал свершить Исход, последовали за ним.
Шу Дам был сильным и опытным Пророком, и желание его было верным и устойчивым даже в великолепии слияния . Поэтому он пришел именно в ту точку, которую промыслили не менее сильные и опытные Искатели Центральной Сибири.
Опытный же Искатель мыслит не только новую Землю – живую искру предназначенного людям мира, теплящуюся в бесконечности Вселенной, но и те части новой планеты, которые наиболее благоприятны для жизни человека.
Искатель промысливает их и отдает Пророку (или Мастеру Исхода), а дальше всё зависит уже от силы желания и глубины слияния того, кто свершает Исход.
Шу Дам был силен, и Исход вышел в благоприятное место – в лесной район климатического пояса со среднесуточной температурой около двадцати градусов.
Колонистов было не очень много. Около тысячи человек. Погибших не было – все пришли в себя в целости и сохранности: и люди и домашние животные.
Первая Колония – самая главная. Им предстояло построить новый мир, используя лишь собственные руки, знания и навыки. Состав колонистов подбирался соответственно: весь практический опыт человечества в миниатюре, закрепленный в умах мнемотическими техниками, – в новом мире не будет не только инфосети, но даже бумажных справочников.
Главной производительной силой были мужчины. Женщинам предстояло умножать численность колонии.
«Плодитесь и размножайтесь» – сказано в Писании. Так обычно и происходило. Года через три после Основания на каждого взрослого колониста приходилось по одному малышу. Правда, к этому времени в Колонии уже имелась определенная инфраструктура и полностью восстановившийся Пророк, способный не только направлять, но и исцелять.
Поначалу у колонии Шу Дама все шло замечательно. Бешеный прилив энергии, вызванный омоложением, тоже изрядно способствовал делу, так что примерно года через два поселенцы уже построили свой первый город, окружили его фермами, наладили систему связи и вплотную занялись созданием промышленности. Так что через годик‑полтора колония уже была бы готова принять следующий Исход.
О том, что планета заселена, колонисты, по словам Ванды, понятия не имели.
Все произошло очень быстро и страшно. По крайней мере – для Ванды.
Моя «покупка» оказалась геологом. Ее вместе с четырьмя помощниками захватили во время разведывательной экспедиции. Захватили туземцы.
– Такие черные мерзкие твари, – с ненавистью повторяла Ванда.
Замечательно точное описание. Просто не знаю, что бы я без него делал. Она даже не могла сказать, были ли захватчики из того же племени, что и аниф. Но осуждать девушку я не стал. Ей пришлось нелегко.
«Черные твари» убили троих мужчин… Убили и съели!
Ванду и ее помощницу есть не стали. Избили, изнасиловали и попытались заставить прислуживать захватчикам. Ванда уперлась, а помощница сломалась. У нее были небольшие способности Слушающей, и в геологоразведочной группе Ванды она была связной. И почувствовала смерть Шу Дама, а затем – смерть своего ребенка, оставленного в общественных яслях. Это‑то ее и сломало.
С покорной помощницей убийцы стали обращаться получше, чем с Вандой.
Примерно как с хорошей собакой.
Две недели девушек гнали через лес. Потом они вышли в какое‑то селение, где помощницу продали, а Ванду купить никто не пожелал. Неделя в джунглях и скверное обращение сделали ее малопривлекательной.
Если бы Ванда действительно была молоденькой девчонкой, она сломалась бы непременно. Но до того, как попасть на эту Землю, она прожила достаточно долгую жизнь – и решила, что лучше ей умереть, чем сдаться.
В конце концов ее все‑таки продали. Похитители привели рабыню в более или менее товарный вид, напоили каким‑то дурманом – и она оказалась у того торговца, у которого ее купил я. Затем, вместе с другим живым «товаром», довольно долго плыла вниз по реке. Той, которая впадала в озеро.
На ярмарке Ванда пребывала в полубессознательном состоянии и мало что запомнила. Врезалась в память только первая ночь, когда ее, без какой‑либо понятной причины, ни с того ни с сего обуял невероятный ужас. Учитывая то, что Ванда пережила прежде, напугать ее еще больше было очень нелегко. Тем не менее…
От непонятного панического страха Ванда сначала окаменела, потом потеряла сознание.
Утром все прошло. Кроме ее прежнего жалкого положения и измывательств хозяина.
Не скажу, что этот непонятный эпизод Вандиной биографии меня очень заинтересовал. Куда больше меня беспокоило то, что произошло с Шу Дамом. Убить даже частично восстановившегося Пророка не легче, чем прикончить динозавра отверткой.
Вот это был главный вопрос. В то, что повстречавшие геологическую партию Ванды аборигены могли на них напасть, я не сомневался. Для здешнего общества это нормально. Правда, до сих пор склонности к человечине я у туземцев не замечал.
Однако кое‑что полезное я от Ванды все‑таки узнал.
Во‑первых, я угадал с полушарием. Во‑вторых, я теперь знал, куда держать путь.
Оставалось решить, как поступить с девушкой.
Оставить ее на попечение Меченой Рыбы? Я был уверен, что он не станет ее обижать. Если я попрошу.
Или – взять с собой?
«За» говорило только одно: Ванда могла подсказать дорогу. Доводов «против» было много. Столько, что их даже перечислять не стоило.

Я дал Меченой Рыбе чешуйку (кстати, Ванда, едва взглянув на нее – вот что значит специалист! – сказала, что местные деньги сделаны из железа с большой примесью никеля) и попросил купить мне небольшую, но качественную парусную лодку. Подходящая лодка нашлась по ту сторону нашего причала. Обмен произошел немедленно, и у меня появился собственный транспорт.
Медлить с отплытием я не стал. Краем сознания, пробудившейся частичкой Логика‑Интуитива я чувствовал: медлить нельзя.
Посему я отверг предложение Рыбы заночевать на ярмарке и вкусить радостей жизни.
Мне показалось, что Меченая Рыба был бы не прочь меня сопровождать. Надо полагать, чувствовал: со мной не соскучишься.
Меченая Рыба был очень храбрым парнем и склонным к убийственным авантюрам. Неудивительно для охотника за динозаврьими яйцами. Не будь он таким – избрал бы другую профессию.
Но я твердо дал понять, что спутники мне не нужны.
Тем не менее распрощались мы очень дружелюбно. Напоследок Рыба предупредил, что с такой суммой денег, как у меня, разгуливать по здешнему миру опасно. То есть на ярмарке меня никто не тронет, а вот за ее пределами…

Ветра не было, потому мне пришлось поработать веслом. Я не особенно надрывался, потому прошли мы максимум пару миль. Этого вполне хватило, чтобы оказаться один на один с девственными джунглями.
Ночевали мы у речного берега.
Ужин я готовил сам: у Ванды все валилось из рук. Аппетита у нее тоже не было. Я буквально силой заставил ее проглотить немного фруктов и пару птичьих яиц.
С этим надо было что‑то делать. Я знал, что ей пришлось пережить, но легче от этого не становилось. Спутница, которая мало того что чуть жива, так еще и существует где‑то между апатией и истерикой, меня категорически не устраивала. Потому я решил провести с Вандой простейший сеанс психотерапии, доступный в полевых условиях.
Тридцать минут расслабляющего массажа, десять минут – возбуждающего и четыре часа (с паузами, разумеется) разнообразного неизнуряющего секса.
Не скажу, что это потребовало от меня больших усилий: Ванда оказалась не только красивой, но и умелой женщиной. Правда, силенок у нее было – чуть. Но я заставил ее выложиться полностью. Чтоб не только шевелиться, но даже думать не могла.
Зато спала она прекрасно и почти пришла в норму. Руки и голос ее больше не дрожали.
Парус поймал утренний ветерок, и моя лодка неспешно двинулась вверх по течению.
Ветер продержался пару часов и стих. Тогда я пристал к берегу и «позвал» Лакомку.
Ванда, как любой образованный человек, знала, что Мастерам Исхода сопутствуют модифицированные звери. Но когда огромная черная кошка выскользнула из джунглей и бросилась на меня, моя нервная спутница упала в обморок. Так что «обнимались» мы с Лакомкой недолго. Пришлось оставить ласкающуюся киску и приводить Ванду в чувство.
Но звери мои не обиделись. Они понятливые.
Но в целом Мишка с Лакомкой отнеслись к Ванде равнодушно. Обычная их реакция на человека, не обладающего Даром.
Тем более, Ванда их побаивалась, и звери это чувствовали.
Но им было наплевать. Мы не виделись довольно долго и порядком соскучились друг по другу – даже дурочка Марфа. Теперь мы встретились и нам было хорошо.
Завтраком нам послужила молодая свинка, пойманная Лакомкой, и фрукты, которые можно было срывать прямо с деревьев.
Мы поели и отдохнули. Пора было трогаться в путь, но ветра не было, а грести против течения мне было лень. Так что мы пробездельничали до вечера. Ванда в нашей компании чувствовала себя чужой, и мне приходилось время от времени подбадривать ее беседой или лаской. Я постарался переключить ее мысли на колонию Шу Дама. Вероятность того, что колония уцелела, была мизерная, но я изо всех сил старался убедить Ванду, что там все в порядке. Несколько тысяч вооруженных колонистов дадут отпор кому угодно, говорил я. А смерть Шу Дама – это еще не факт. Мало ли что почудится несчастной женщине, угодившей в лапы дикарей. В колонии у Ванды были друзья (все‑таки два года вместе) и целая куча недоделанных дел. Пусть думает о хорошем. Это поможет ей забыть о кошмаре последних месяцев.
К вечеру Ванда оправилась настолько, что стала задавать абстрактные вопросы. Например, ее очень интересовало: что же это такое – быть Мастером Исхода? Меня это не удивило. В нашем мире (да и на любой из Земель) это интересовало практически каждого. Чудеса – это всегда увлекательно. Но Ванду интересовало немного другое. Она хотела знать: как это – чувствовать себя Мастером?
Обычно в таких случаях я говорил, что без Дара понять это невозможно. Но сейчас был особый случай, и я пустился в объяснения.
Начал с азов. Тех, что преподают в начальной школе всем, не только Одаренным. Однако сам принцип Познания требовал идти от истоков. Итак…
Есть некий Мир, сотворенный Господом. В его основе лежит Божественная Сила, порождающая Энергию Существования. Исток этой Силы бесконечен и непознаваем. Она истекает непрерывно, и именно на ней держится (или ежемгновенно создается, как полагают некоторые) наш замечательный мир. Эта же Сила создает единые законы Гармонии, по которым происходит дальнейшее развитие. Проекция этих законов на физический мир порождает, например, законы физики. И – совершенно точно определенное строение атомов. И всеобщий закон сохранения целого, который состоит в том, что общее количество Божественной Силы и Энергии остается неизменным. А также то, что базовая структура любого создания, вещественного или духовного, всегда состоит из простых элементов, собранных по правилам Гармонии.
Однако, чем выше, сложнее и разнообразнее это создание, тем дороже приходится платить за сам процесс «синтетического» творчества. И «отдача» от такого творчества (если его авторы не осознают мирового Единства) может быть просто разрушительной. Это и есть Зло, потому что все сотворенное сотворено из ткани Мироздания. Образно выражаясь, вырвать кусок этой ткани и сделать из него нечто, не вписанное в Единство, все равно что вырезать кусок собственной кожи, чтобы сделать стельки для ботинок.
Конечно, Божественная Сила со временем залечит рану, но шрамы останутся наверняка.
Так, Земля‑Изначальная никогда полностью не оправится от последствий того, что породило когда‑то так называемый Ифрит – феномен спонтанной деструкции.
Но урок был хорош, и, когда наконец сумели разобраться в причинах бедствия, сделанные выводы коренным образом изменили не только науку, но и мировоззрение ученых.
В этой новой системе человек перестал быть внешним «посторонним» экспериментатором, а превратился в часть самой системы. Тем более что каждый исследователь, независимо от его вероисповедания и мировоззрения, обладал бессмертной душой и мог чувствовать эту самую мировую ткань.
Но если у человека был Дар, то он не только чувствовал, но в той или иной степени промысливал (то есть осмысленно познавал) себя – как частицу этой ткани.
А поскольку каждая частица, даже самая крохотная, едина и взаимосвязана со всем Мирозданием, то Одаренный (в меру своего Дара) получал возможность контактировать с чем угодно в доступных ему пределах, а в потенциале – безгранично. Так Ищущие могли «видеть» другие Земли, а психокинетики – перемещать материальные предметы, не нарушая законов сохранения энергии.
Но мы, Мастера Исхода, на особом положении. Мы отличаемся от других тем, что, будучи в полной силе, обладаем способностью не просто осязать Великую Паутину Божественного, а становиться ее локальными центрами.
Собственно, каждый человек изначально воспринимает себя как центр мира. Это врожденное свойство неразвитой души.
На следующем уровне развития у человека появляется возможность вынести этот центр вовне. Такую возможность ему могут дать Любовь или Вера, что по своей глубинной сути – одно и то же. Но любить и верить способен далеко не каждый. Любовь и Вера могут возникнуть только после вмешательства извне: нисхождения Божественного Духа. А чтобы это произошло, в свою очередь, требуется особое состояние души. А для этого приходится потрудиться. Или – самим, или – с помощью Обряда, в котором изменение происходит с помощью внешней силы.
На следующем, третьем, уровне развития человеческая душа осознает себя как часть Бога. В этом состоянии человек более не нуждается в каком‑либо центре, потому что растворяется в Бесконечном. И может обрести то, что Одаренный получает Даром .
Правда, и то и другое бывает нечасто.
Отличие Мастера Исхода от обычного Одаренного в том, что он никогда не утрачивает осознания: он есть Центр . Поэтому он всегда сохраняет свободу принимать решения и способность желать .
Человек, познавший Бога, не желает ничего. И это понятно, ведь у него уже есть Бог.
А Бог – это всё. Одаренный психокинетик может переместить предмет по линиям энтропийных констант, но не может переместить себя, потому что тут же потеряет точку опоры.
Мастер Исхода несет точку опоры в себе.
Поэтому он может, образно выражаясь, взять себя за волосы и вытянуть из того слоя ткани Мироздания, в котором находится. И оказаться в другом – который ему нужен.
Беда в том, что в этом, другом, слое, на другой Земле, у него изначально нет никаких связей. Он – как новорожденный, которому предстоит научиться жить в новом мире.
Такова «общая теория» Мироздания, которую преподают не только в Школе Одаренных, но и в Академии Теологии, кующей «неодаренные» кадры теократической державы. Разница лишь в том, что студенты Академии учат предмет, а Одаренные вникают в суть Бытия.
А нам, Мастерам Исхода, следует всегда и всюду помнить: Созданное Богом неизменно уравновешенно и гармонично, но природа Мироздания (а равно и человека) двойственна. Посему в любом мире, даже в лучшей из теократий, существует не только Добро, но и Зло. А тем Мастерам, кто склонен к забывчивости, непременно напомнят о двойственности мира.
Мне – напомнили.

Глава двадцатая
Старый друг лучше новых двух

Погрузившись в философские мысли, я расслабился настолько, что проворонил момент, когда чужая лодка ткнулась в переплетение корней рядом с моей посудиной. Чтобы вернуть меня, валяющегося на травке в обнимку с Вандой, в объективную реальность, Марфе пришлось заорать прямо мне в ухо.
Подействовало отлично. В сравнении с голоском Марфы воронье карканье покажется тихим мелодичным воркованием.
К счастью, это были еще не враги, а Меченая Рыба с соплеменниками.
– Тебя ищут, слуга Маххаим, – без обиняков сообщил он. И уточнил, кивнув на спрятавшуюся за моей спиной Ванду: – Вас ищут.

Выяснилось следующее.
Вчера вечером Рыбу и его родичей взяли Люди Закона. Те самые, с топориками. Вынули прямо из объятий платных красоток в лучшем «заведении» ярмарки и провели сквозь «врата земные». То есть – внутрь горы.
До сих пор никто из аниф, известных Меченой Рыбе, внутри не бывал. Меченая Рыба очень надеялся, что и он больше туда не попадет, потому что там, под землей, «все было не так» и очень страшно. Не так страшно, как на Берегу Динозавров, когда опасность находится снаружи, а намного страшнее.
Под землей Рыбу и его родичей разделили и расспросили.
Тех, кто спрашивал, ни Меченая Рыба, ни его соплеменники не видели, потому что их держали в темноте. Но спрашивали их так, что не говорить было невозможно. Нет, их не били. В этом не было необходимости. Сопротивляться и запираться было труднее, чем перестать дышать.
Меченая Рыба считал, что говорили с ним Маххаим. Я попытался уточнить детали, но Рыба мягко перевел разговор на другое. Так или иначе, охотники рассказали всё, что знали. Как я понял, больше всего неведомых дознавателей интересовал я. И «Маххаим», которому я «служу». И то, как мы общались с Вандой. Правда ли, что мы говорили на одном языке?
Меченая Рыба догадался: тот, кто спрашивал, был очень сердит из‑за того, что слишком поздно узнал о покупке Ванды и мы успели уплыть.
Но догадался об этом Меченая Рыба потом, когда их уже вывели из подземелья. Там, внутри, думать было невозможно. Слишком страшно.
Тем не менее их выпустили, не сделав ничего худого. Даже деньги не отняли. Просто отпустили – и всё.
Меченая Рыба посоветовался с родичами и решил, что меня следует предупредить. Даже слуге Маххаим лучше не ссориться с теми, кто о нем расспрашивал. Лучше бы мне вместе с глупой девушкой вернуться обратно и отдаться тем, кто их ищет. Пусть мой Маххаим договорится со своими. Тогда всё будет хорошо.
Я спросил Рыбу: найти меня ему велели в подземелье или это его собственная инициатива?
Оказалось – собственная. Я сделал роду Меченой Рыбы много хорошего, и потому он тоже хочет избавить меня от беды. Однако, если бы там, в подземелье, ему приказали привезти меня силой, он не посмел бы противиться. Хоть мы и друзья. Пусть даже я не соглашусь и убью их всех.
Но там… Там было страшнее, чем умереть. Очень страшно.
И это притом, что на Меченую Рыбу и его родичей дознаватели не сердились.
Что же будет с тем, кто вызовет гнев обитателей подземелий?
Представить невозможно! Так что лучше бы я…
– Погоди, – прервал я его увещевания. – Я всё понял. Если хочешь мне помочь, просто расскажи мне о тех, кто живет внутри горы.
Меченая Рыба затрясся. Это очень неприятное зрелище, когда крепкого сурового мужика колотит от иррационального страха.
Я понял, что ничего путного не узнаю.
Будь у меня хотя бы десятая доля Дара, я бы сумел вытянуть из сознания Рыбы даже то, что это сознание постаралось упрятать подальше.
Но – не стоит жалеть о невозможном.
Интересно, а меня эти подземные жители сумели бы так перепугать?
Нет, экспериментировать не будем. Во всяком случае до тех пор, пока мой дух не обретет хоть часть былой силы. А сейчас попробуем использовать мозги.
Как бы я поступил на месте здешних властей?
Допустим, я наткнулся на некую колонию, беспечную и неагрессивную, но обладающую неслабым потенциалом. Допустим, я решил от этой колонии избавиться. И воплотил решение в жизнь. А дальше? Кто гарантирует, что на мою решительную голову не свалятся разобиженные и на сей раз весьма агрессивные родственники убитых?
Нет уж! Приняв столь жесткие меры, местная власть (если она не состоит из самоуверенных тупиц) просто обязана разобраться: откуда взялись странные пришельцы?
Допустим, я некто, Великий и Ужасный, способный расправиться с восстановившимся Пророком и тысячами его преданных. Неужели в таком случае я не могу вытрясти из жалких пленников вроде несчастной Ванды всю правду о ее народе? Да легко!
Следовательно, я должен быть готов к тому, что с родины колонистов могут появиться незваные гости, которые рано или поздно объявятся на моей территории. А чтобы достойно их встретить, я должен для начала их опознать. Что совсем не сложно, если разбросать по ключевым точкам государства «живцов» наподобие Ванды.
Логично? А хрен его знает!
Знали ли таинственные Маххаим о моем существовании?
Непохоже. Знали – приняли бы меры незамедлительно. А тут реакция последовала только через несколько часов. Логично предположить, что за Вандой просто присматривали. Или ставили «живца» не на конкретную «рыбку», а на любую.
Однако совершенно очевидно, что в первом тайме меня чуть не переиграли. Мог бы и сообразить, что Ванду могли выствить на продажу не просто так. Обрадовался находке, кинулся как карась на червяка.
Куда мне было торопиться? Помучилась бы женщина еще один денек в рабстве, перетерпела бы как‑нибудь. А я бы толково огляделся, исследовал место действия, окружение. Познакомился бы с работорговцем. Выпил бы вина с этой сволочью, выяснил бы, с кем он связан, следит ли за ним кто‑нибудь. Один день – и я бы уже нащупал кое‑какие ниточки…
Мне было очень стыдно. Я, Мастер Исхода, Владимир Воронцов действовал как увлекшийся мальчишка. Вскочили – побежали. Галопом – к заветной цели. Почему я так оплошал? Врожденная наглость? Месяцы путешествия, в котором против меня играли только разноразмерные хищники? Представление о здешнем обществе как о чем‑то дубинно‑первобытном?
А ведь можно было сообразить, что раз в обществе есть деньги, бронзовые орудия и «полиция», то и хитрость его представителей должна быть уровнем выше, чем у львиного прайда. Вспомнить бы, что ловля на живца – один из самых древних способов охоты…
Хорошо хоть инстинкт (или Дар Логика‑Интуитива) подсказал мне вовремя убраться с ярмарки. Встреча с «властями», одолевшими восстановившегося Пророка, не сулила мне ничего хорошего.
А что, кстати, думает по поводу ситуации мой едва проклюнувшийся Дар?
Я прислушался к себе и понял, что мне до Логика‑Интуитива нынче – как до Земли‑Исходной.
Дар не отзывался. Зато нормальный инстинкт самосохранения в полный голос требовал немедленных действий. Например, бежать со всех ног, поджавши хвост.
Пока я думал, Меченая Рыба продолжал меня уговаривать.
Испуганная Ванда жалась ко мне и мелко дрожала. Язык местный она так и не выучила, но по интонациям догадалась: мои приятели принесли недобрые вести. Еще чуть‑чуть, и вся моя психотерапия – коту под хвост.
Стоп! «Хвост!» А что, если Меченая Рыба, кроме вестей, приволок с собой еще и «хвост»?
Я, не медля, «окликнул» Мишку и Лакомку. Лакомка была далеко, а вот Мишка – рядом. Сидел в зарослях и ждал, чем кончится моя беседа с Рыбой. Не потребуется ли силовая поддержка? Разведчик из Мишки – так себе.
Я жестом подозвал Марфу и кое‑как попытался ей втолковать, что меня интересуют лодки, движущиеся вверх по реке. Снизу. К нам.
Марфа улетела.
Меченая Рыба продолжал меня агитировать за добровольную сдачу.
Я его не слушал. Думал.
Если бы со мной не было Ванды, я бы, не колеблясь, бросил лодку и двинул напрямик через джунгли. С моими зверьми я двигался бы достаточно быстро. Но Ванда… Ноги ее чуток поджили, но не настолько, чтобы бегать по пересеченной местности. Будь это саванна, я мог бы усадить ее на Мишку, но в зарослях – не получится. Мишка прет, как танк, сминая кусты и разрывая лианы. Чистить потом его мех – сущее наказание, зато его шкура и шуба – настоящая броня. Никакие колючки ему не повредят. А вот человеку на его спине придется туго.
Может, использовать его в качестве тягловой силы для лодки? Четверку гребцов он точно заменит. Но насколько безопасны здешние воды? Как тут насчет крокодилов, анаконд и пираний?
Я остановил поток красноречия Меченой Рыбы и стал выпытывать его о речной фауне.
Пираньи здесь не водятся. А вот крокодилы есть. И немаленькие. Еще в придонном иле прячется зловредная тварь, которая оглушает волшебством, причем на расстоянии. Тварь большая. Человека сглатывает запросто. Но если оглушенного успевали вытянуть в лодку, он, как правило, выживал, хотя довольно долго был неадекватен. Несколько уточняющих вопросов – и я понял, что в роли волшебной твари, скорее всего, подвизается какая‑нибудь местная разновидность электрического ската. Или медузы.
Мишка намного крупнее человека, а шерсть – неплохой изолятор. Но сухая, а не мокрая.
Купание отпадает. Бечевой тут тоже не пойдешь – берега не те. Остается – грести. Течение, конечно, не ахти какое сильное, однако это будет та еще работенка. Хорошо хоть лодка невелика. А может, все‑таки пешком?
Я порылся в имуществе. Нашел тапочки из шкуры динозавра. Ванде они будут великоваты.
Вернулась Марфа. Вроде бы подозрительных лодок внизу не наблюдалось.
– Давайте‑ка отсюда, – посоветовал я Меченой Рыбе. – Обратно я не поплыву, а вам ссориться с хозяевами пещер не стоит.
Я был готов ко всему. В том числе и к тому, что Рыба с родичами на меня набросятся. Однако никто их не закодировал ни на мою поимку, ни на сопровождение. Меченая Рыба вздохнул, еще раз повторил, что я поступаю неправильно, и мои друзья‑охотники отправились в обратный путь. А я помог Ванде забраться в лодку и заработал веслами.
К вечеру я наработал изрядные мозоли, устал как собака, но поднялся вверх по реке мили на четыре. А может, и того меньше. Расстояние я определил весьма приблизительно.
Едва начало темнеть, я причалил, рухнул на дно лодки, велел своим друзьям нести караул – и отрубился.

Глава двадцать первая
«Эй, ты, иди сюда!»

Проснулся я еще затемно. Перекусил сырым мясом какой‑то зверюги, убитой Лакомкой, разбудил и накормил Ванду, а с первыми лучами солнца (и с попутным ветерком) двинулся дальше. Руки мои за ночь поджили, но изнурять себя я не стал. Не стал заморачиваться и с рукавицами.

Шел под парусом и наслаждался покоем под озабоченный щебет Ванды. Шли мы прекрасно: делали не меньше двух узлов, поэтому к полудню, когда ветер стих, я решил дать себе передышку от работы гребца. Пристал к берегу и решил провести разведку.
На этот раз со мной была Лакомка, которая сейчас умела общаться с Марфой лучше, чем я. Птица отправилась в полет, а я сделал для Ванды обувку из двух сырых звериных шкурок. Когда шкурки подсохнут, они примут форму ноги. Такие мокасинчики жестковаты и пованивают, зато мех внутри не даст сбить ноги.

Марфа принесла дурные вести. За нами вверх по реке идут две лодки, полные людей. Лодки идут под парусами и на веслах. Вряд ли это мирные путешественники.
Я прикинул расстояние – и решил, что у нас есть максимум двое суток. Подозреваю: отдых кончился.

Угадал. Мне стало не до отдыха. Река сузилась метров до трехсот. Течение, соответственно, ускорилось. Я старался держаться поближе к берегу, где оно было не таким сильным, и очень надеялся, что легкость моей лодочки хоть как‑то компенсирует преимущество многовесельных экипажей.
Периодически я гонял Марфу проверить, как далеко от нас преследователи. Утешительного мало. Расстояние между нами сокращалось, причем быстрее, чем я ожидал. Если ничего не изменится, завтра к вечеру нас догонят.
Не то чтобы я боялся… Моя боевая группа была способна ящера завалить, не то что десятка три местных жителей. Даже если они не падут ниц перед «Маххаим». Но убивать людей – нехорошо. А если придется – самолично, то время, когда я вновь обрету силу Мастера, уплывет совсем уж в далекое будущее.
Словом, греб я до темноты.
Но устал не так зверски, как вчера. Тело адаптировалось к нагрузкам.
Лакомка предложила: не сходить ли ей ночью на разведку?
До лагеря преследователей было километров семь‑восемь. Я не разрешил. Такая пробежка по джунглям ее измотает.
Ночью к нам на огонек приплыла семейка местных крокодилов: мерзких тварей метра по два‑три длиной. Самый наглый попытался схитить Ванду, но Мишка был начеку и пришиб наглую рептилию. Потом, раньше чем я успел ему запретить, полез в воду и выпотрошил еще одну. Остальные смылись, но вскоре вернулись и устроили неподалеку безобразную драку за скинутые в реку тушки сородичей. Заснуть под такой бедлам было невозможно, к счастью, до рассвета оставалось не больше часа, так что мы с Вандой позавтракали и отчалили от берега едва посветлело небо. Даже раньше, чем задул попутный ветерок.
Это нас спасло.
Не успели мы отойти и на сотню метров от стоянки, как из джунглей вывалила целая толпа. Очень недружелюбно настроенная толпа. Услышав позади яростные вопли, я перестал грести и оглянулся. Человек тридцать, потрясая копьями, недовольно орали нам вслед. Я их отчасти понимал. Наверняка перли всю ночь, рассчитывая накрыть меня, тепленького, с первыми лучами солнышка.
Несмотря на ночной марш‑бросок выглядели туземные парни довольно бодро. Некоторые даже припустили вдоль берега, надеясь, наверное, сократить расстояние до копейного броска. По мокрым корням они прыгали очень ловко, но в воду не совались. Наши ночные визитеры при их появлении продемонстрировали нехорошее оживление. Видно, убитые Мишкой рептилии оказались недостаточно упитанными.
Я сделал знак прячущимся в зарослях Мишке и Лакомке, чтоб не показывались и никого не трогали, а сам спустил парус, притабанил, позволяя лодке чуток подрейфовать обратно, и попытался вычленить лидера.
Им оказался кучерявый крепыш, прикинутый точь‑в‑точь как «таможенники» на рынке. То есть с двумя топориками, но без копья.
– Эй, ты, иди сюда! – крикнул он, махнув рукой.
– Зачем? – поинтересовался я с невинным видом.
– Я сказал: иди сюда!
Нет, так у нас разговора не выйдет.
– Давай лучше ты – сюда! – сделал я встречное предложение.
То‑то крокодильчики порадуются.
Тут один из его подчиненных не выдержал и метнул копье. Возможно, он хотел попасть в меня. Точно сказать трудно, потому что копье не пролетело и двух третей дистанции.
Я подплыл поближе и подобрал копье. Осмотрел и выбросил. Баланс у оружия был никудышный. Да и древко кривовато. Лидер хрюкнул что‑то решительное, и сразу трое копейщиков решили посоревноваться в меткости.
Лучше бы они камнями кидались. Между нами было метров тридцать пять, но только одно копье долетело до меня.
Я его поймал и решил оставить себе.
– Не любите вы меня, – сообщил я крепышу. – Уйду я от вас.
И поднял парус.
Лодка заскользила вверх по реке.
Несколько самых азартных копейщиков устремились вдоль берега, решив посоревноваться со мной в скорости.
Лодка моя шла не так уж быстро, однако бег по манграм – очень непростая задача.
Крепыш гортанным воплем вернул назад проворных подчиненных, сел на пенек и, надо полагать, приготовился дожидаться подхода флотилии.
У меня такого намерения не было, поэтому я поплыл дальше.
И только после этого обратил внимание на свою спутницу. Проклятие! Она была перепугана до смерти.
– Я думала: ты хочешь им сдаться, – пробормотала она.
– Сдаться?! С чего ты взяла?
– Ты поплыл к ним.
– Ну да, – согласился я. – Подумывал научить их хорошим манерам. Но потом передумал. Слишком уж они дикие.
– Они очень жестоки, – сообщила мне Ванда.
Потрясающая новость.
– Они бы тебя съели, а меня опять сделали рабыней.
– Девочка моя… – Я закрепил руль, присел рядом, взял ее лицо в ладони, заглянул в глаза: – Запомни! Чтобы меня скушать, хорошего аппетита недостаточно. Если бы я пожелал, эти плохие мальчики никогда не вернулись бы к мамам и бабушкам.
– Ты не справился бы со всеми! – вынесла вердикт эта упрямая женщина.
Готов поклясться, что до Исхода она сама была бабушкой. И, возможно, тещей.
У меня самого тещи никогда не было и, скорее всего, не будет. Но в Центральной Сибири этот персонаж – излюбленная тема самых смешных историй.
– Я бы и пальцем не шевельнул, – заверил я мою безапелляционную подружку. – Мои зверушки уделали бы всех минуты за полторы. – Потом подумал и уточнил: – Нет, минуты за три. Они ведь небось начали бы разбегаться. Причем в разные стороны.
Мишку с Лакомкой она почему то не приняла в расчет. Решила, что они далеко. Ну да, разглядеть их в зарослях крайне трудно. Я и то обнаруживал их лишь потому, что знал, где искать.

Я отплыл уже на порядочное расстояние, когда на берег выскользнула Лакомка. Махнула лапой, подзывая.
Я подошел поближе, и моя багира запрыгнула в лодку.
Она принесла важную новость. Через некоторое время после моего отхода к отряду крепыша присоединился еще один персонаж. Нехороший. Не такой, как другие. От него пахло диким огнем.
«Он может создавать огонь?» – попытался уточнить я.
Неужели пиромант?
Нет, Лакомка имела в виду не это. От него исходил страх. Страх для всех. Как от лесного пожара. Не запах дыма, не звук огня, но такое же чувство. В джунглях все бежали от него. Даже змеи и лягушки. Ей стало очень страшно.
«А Мишке?» – спросил я.
Мишка тоже испугался. Но совсем чуть‑чуть. Он же такой тупой и здоровый… В эмоциях Лакомки была зависть, смешанная с легким превосходством. Зависти было больше.
М‑да… Может, вернуться и поглядеть на двуногий «лесной пожар»?
Нет, пожалуй, не стоит терять время. Чует мое сердце: мы еще встретимся.
«Выпусти меня на берег», – попросила Лакомка.
«Не рискуй, – напутствовал я ее. – Будь ближе к Мишке».
Моя кошечка чересчур склонна к авантюрам. Ладно, Мишка за ней проследит.

Глава двадцать вторая
Чудеса местной техники

Кмоему немалому удивлению, в тот день нас так и не догнали. Вражеская флотилия по‑прежнему висела у нас на хвосте, но дистанция не уменьшалась. Чтобы убедиться в этом, я раз десять гонял Марфу на разведку. Возможно, гребцы притомились. Но, скорее всего, задумали какую‑нибудь гадость.

Всё оказалось просто.
Как и следовало ожидать, аборигены намного лучше меня знали здешнюю физическую географию.
Рёв водопада я услышал километра за три, но увидел его только к полудню, когда моя лодка выплыла на ровную гладь нижней «чаши».
Зрелище было внушительное. Лавина воды низвергалась с высоты примерно сотни метров, а сама скальная стена, воздвигшаяся над джунглями и преградившая нам путь, поднималась еще выше.

Еще я увидел аборигенов и не менее дюжины лодок, скопившихся внизу, неподалеку от водной стены. Еще одну лодку «поднимали на талях» человек десять. Наверху я разглядел целую систему блоков, предназначенных именно для «сухого» спуска и подъема.
Не раздумывая, я направил свою лодочку к «отстойнику».
– Эй, куда торопишься? – окликнули меня с крайней лодки, когда я проплывал мимо.
– Тороплюсь, – коротко бросил я, не вступая в дискуссии.
У подъемника четверо аборигенов готовились к подъему. Их лодка (раз в пять больше моей) уже была разгружена. Хозяева выволокли ее на берег и обвязывали канатами.
Я определил главного (высокий мускулистый дедушка с окладистой седой бородой, который ничего не делал, только командовал) и двинулся прямо к нему.
– Обмен, – сказал я. – Вы поднимаете мою лодку. Сейчас. А это становится вашим.
Я разжал кулак. На моей ладони лежала железная чешуйка.
Видимо, цена оказалась подходящей, потому что дедушка невероятно оживился.
Его подручные зароптали было, но дедушка рявкнул свирепо – и работа закипела. «Очередь» тоже не выразила радости: я ловил на себе угрюмые взгляды, но делал вид, что не замечаю недовольства. Тем более что громко протестовать никто не посмел. Авторитет дедушки был непререкаем. Кстати, я обратил внимание, что дедушка не очень похож на тех аборигенов, которые встречались мне раньше.
Такой же смуглый, он был крупнее и коренастее, да и черты лица у него были немного другие. А уж такой качественной бороды я не встречал с тех пор, как вернулся с Земли‑Исходной.
Лодочка моя весила килограммов тридцать – намного легче, чем другие суда, так что я решил подниматься прямо в лодке. Собственно, взобраться наверх можно было и самому: пока мое суденышко крепили, один из аборигенов как раз вскарабкался вверх по скале. Но лезть наверх с Вандой на закорках мне не улыбалось, а оставить ее одну в лодке было бы жестоко.
Наверху закончили подъем предыдущего судна и сбросили вниз два троса с крюками.
Каждый из тросов выглядел солидно, но два все равно лучше, чем один. Тем не менее я лично проверил все узлы и только после этого вручил дедушке чешуйку.

Подъем начался. Сначала всё шло прилично. Нас даже почти не раскачивало, потому что снизу к лодке тоже был прикреплен канат, которым оставшийся внизу дедушка умело гасил колебания «груза».
Когда мы поднялись выше древесных макушек, открылся прекрасный вид на джунгли и петляющую в зеленой массе речушку, впадающую в далекое озеро. Лодки наших преследователей были значительно ближе. Они шли компактной группой, энергично работая веслами. Очень вовремя мы начали подъем. Вражеской флотилии оставалось до водопада не больше километра. Я видел головы и плечи гребцов, видел крошечную фигурку на носу «флагмана». Лица разглядеть я не мог, но не сомневался, что впередсмотрящий меня видит. Более того, зрение (а может, интуиция) у него оказалось даже лучше, чем у меня: он вдруг замахал рукой – и «лапки»‑весла задвигались еще проворнее.
«Поздно ловить мышей, дружок, – подумал я злорадно. – Припозднился ты к мышеловке».
Однако всё пошло не так гладко, как я предполагал.
Подъем завершился. Почти завершился. Мы закачались на блоке примерно в десяти метрах от площадки, на которой был установлен подъемник.
Осталось только подтянуть нас поближе и поставить на твердую землю.
Но мужики у подъемника не спешили заканчивать дело. Их было шестеро. По фенотипу они были похожи на седобородого дедушку. Только бородищи – черные. А вот что мне не понравилось, так это их взгляды. Не было в них настоящего дружелюбия. У меня возникло нехорошее предчувствие. Особенно когда я разглядел за кучкой бородатых одного безбородого: парнишку, который влез наверх, пока готовили и поднимали нашу лодку.
Предчувствие оправдалось.
– Деньги! – заорал чернобородый дядька.
Что ж, этого можно было ожидать. Рожи у бородачей были откровенно разбойничьими.
– Дам! – пообещал я. – Там! – И показал на площадку.
– Нет! – заорал бородач. – Сначала – деньги!
– Сначала – туда! – возразил я.
Положение было патовое. Однако время играло на стороне противника. Наши преследователи уже вошли в «чашу» и на всех парах летели к цели. Дать снизу устную команду на спуск у них вряд ли получится. Переорать водопад им не удастся. Однако у дедушки и его верхней команды могла быть разработана система сигнализации. И не следует забывать о «поводке», который идет от нашей лодки вниз. По моим прикидкам, он и сам должен весить килограммов пятьдесят, а если как следует за него дернуть, моя посудина может и развалиться. Прочность лодки намного уступала ее плавучести.
– Хорошо! – согласился я и, для виду порывшись в своем мешке, извлек еще одну чешуйку. Показал.
Бородачи переглянулись. Я еще не умел угадывать мысли, но по разбойничьим рожам прочитал довольно ясно: «Этот парень – богатей! Надо его обчистить!»
– Мало! – заорал главный разбойник. – Надо – три!
– А рожа не треснет? – крикнул я по‑русски.
– Не понимаю!
– Еще бы ты понял!
– Что происходит, Володя? – забеспокоилась Ванда.
– Денег хотят.
– Не давай! Я им не верю. Они нас убьют! – и со страхом уставилась в двухсотметровую пропасть.
– Договоримся, – пообещал я. Хотя склонен был считать, что Ванда права.
– У меня только две осталось! – закричал я.
– Пусть будет две! – согласился чернобородый. – Бросай сюда! Я поймаю!
– Не долетит! – закричал я.
Расстояние было небольшим, но чернобородый тоже засомневался. Упадет чешуйка – потом не отыщешь.
Он отдал команду, и один из его бойцов метнул конец с крюком. Крюк зацепился за борт лодки. Поднатужившись, боец подтянул лодку к площадке. Пропасть между лодкой и твердой землей сократилась метров до трех.
– Бросай! – потребовал чернобородый лидер.
– Ага! – Я встал одной ногой на борт… – Ванда, держись покрепче, – велел я по‑русски. И прыгнул.
Весу во мне – за сотню кило. Это больше, чем вес лодки, Ванды и наших пожитков вместе взятых. Третий закон Ньютона еще никто не отменял, так что риск был изрядный. Но я понадеялся на превышение (край лодки был примерно в полутора метрах над поверхностью площади) и на то, что парень с «кошкой» стоит крепко.
Я приземлился на самый край площадки. Удачно. А поскольку действие на любой из Земель по‑прежнему равно противодействию, то отброшенная назад моим толчком лодка сдернула с обрыва парня с крюком.
Впрочем, парнишка оказался цепким: повис на своем двенадцатиметровом поводке. Что ж, если у него не оторвется рука или (что более вероятно) не вывернется из борта крюк, у парня есть шанс.
Чернобородого атамана я свалил одним ударом. И кинулся на остальных. Двоих вырубил сразу. Ростом бородачи были повыше меня, но в весе явно уступали. Неудивительно. Мои модифицированные кости в полтора раза тяжелее, да и мышцы – плотнее и, соответственно – увесистее. А когда хорошо обученный и более тяжелый противник наносит тебе удар в челюсть, то лучшее, на что ты можешь рассчитывать, – что челюсть не сломается.
Словом, когда мои оппоненты вытащили ножи, их осталось уже двое. Парнишка, посланный снизу, удрал.
Надо признать, пользоваться ножами они умели. Будь у меня время, я бы дал им возможность поплясать, но времени не было. Перекрывая рев водопада, пронзительно завизжала Ванда – и я перешел в атаку. Перехватил атакующую руку с ножом и, предварительно сунув локтем в печень, швырнул бородача в его приятеля. Тот отпрыгнул, уворачиваясь, на миг потерял меня из виду, а я в этот миг ушел вниз, крутнулся и подсек его сразу под обе ноги. Последний бородач полетел вверх тормашками. Я на всякий случай добавил ему пяткой в живот – и бросился лодке.
Очень вовремя, потому что висящий на крюке боец уже не висел, а проворно карабкался вверх. Еще десяток секунд – и он ухватится за борт лодки. Ванда вряд ли сумела бы ему помешать. Она сжалась в комочек, вцепилась в скамью и пронзительно верещала.
У меня не было времени разбираться с системой блоков, поэтому я метнул еще один крюк и, на всякий случай перекинув трос через опорный столб подъемника, как следует потянул…
Я опоздал буквально на пару секунд.
Хорошо хоть догадался перекинуть веревку через столб…
Об этот‑то столб меня и приложило. Но это всё равно было намного лучше, чем улететь в пропасть.
Тем временем моя лодка вместе с Вандой и повисшим на «хвосте» бородачом взмыла в воздух, описала красивую дугу, врезалась в верхнюю перекладину подъемника и развалилась. К счастью, не над пропастью, а над площадкой.
Ванде особенно повезло. Удар перекладины пришелся по упругому днищу лодки, и упала Ванда не на землю, а на плотный кустарник. Причем – не выпуская лодочной скамьи, которая и защитила ее от сучков и колючек.
Парень на «хвосте» тоже приземлился в кусты, но – собственной спиной. Кустам пришлось нелегко (килограммов семьдесят – с высоты третьего этажа), но спине пришлось много хуже, так что из списка опасных противников я его сразу вычеркнул.
Увидев, что Ванда самостоятельно выбирается из зарослей, я успокоился и решил глянуть, что происходит внизу.
Внизу была куча‑мала. Я легко догадался, что произошло.
Высадившиеся на берег преследователи не нашли ничего лучшего, как вцепиться в страхующую от раскачивания веревку. И веревка эта, не выдержав собственного веса и этакого энтузиазма, взяла да и лопнула. А может, порвался крепеж.
Моим преследователям достался обрывок троса метров в сто, а я лишился плавсредства.
Правда, здесь, наверху, лежали аж три лодки, но все они были здоровенные и требовали по крайней мере четырех пар рук – только для переноски.
– Вяжи их, – велел я Ванде, указав на пребывающих во временной коме бородачей. – Если что – бей по головам. – И протянул ей увесистую дубинку.
– А ты куда? – испугалась Ванда.
– Один смылся, – сообщил я. – Хочу изловить.
Не понадобилось.
Из зарослей появился Мишка. Сомлевшего беглеца он нес в пасти – как щенка. Следом за без малого сорокапудовой помесью кодьяка и белого медведя черной тенью стлалась Лакомка.

Глава двадцать третья
Маххаим

Первым, как и положено предводителю, пришел в себя главный бородач. Тот, с которым я вел финансовую дискуссию.
Когда глаза его прояснились достаточно, чтобы оценить мою блистательную победу, я предложил ему два варианта его будущей жизни.
Первый – принять на себя ответственность за уничтожение моей собственности (лодки) и попытаться честным трудом искупить проступок. Второй – проверить свои летные качества, спикировав с обрыва.
Разумеется, сбрасывать его вниз я не собирался. К чему брать грех на душу? Но бородач‑то об этом не знал.
В серьезности моего предложения он не усомнился ни на миг. Когда требуется, я умею выглядеть очень убедительно.
Не колеблясь ни секунды, мой пленник выбрал первый вариант. И ознакомил со своим решением бригаду, когда эти красивые гордые мужчины были приведены в чувство.
Я дал им возможность поболтать по‑своему (несомненно, о том, как они меня обидят при первой же возможности), а потом позвал моих зверушек, которых в начале беседы попросил временно скрыться.
Лакомка‑«Маххаим», как всегда, произвела неизгладимое впечатление. Да и Мишка на сей раз тоже удостоился ритуала «преклонение ниц», что моему мохнатому товарищу очень понравилось.
Я сформулировал задачу: транспортировать вниз, на речку, самую большую из лодок, затем поработать гребцами, пока я не сочту, что с долгами покончено. А для начала устроить небольшой костерок из деталей разбитого подъемника.
Ох как им не хотелось доламывать свою игрушку, но ласковая улыбка Лакомки помогла ребяткам принять верное решение. Я, впрочем, проявил милость: позволил забрать с собой бронзовые детали. Почему бы и нет? Сгореть они все равно не сгорят, а без них новый подъемник собрать будет непросто.
Пока бородачи и примкнувший к ним парнишка‑скалолаз утилизировали отходы, я присматривал за обрывом. Там, внизу, нашлись храбрецы, желающие совершить восхождение. Пара‑тройка оброненных вниз камешков убедила альпинистов в несерьезности их намерений.
Мои преследователи разделились. Часть топталась внизу – на почтительном расстоянии, остальные скрылись в джунглях. Разумно. Раз поднялись Мишка с Лакомкой, значит, и двуногим это под силу. На всякий случай я отправил Марфу контролировать пространство, но особо опасаться фланговой атаки не стал. Во‑первых, мы вот‑вот должны были тронуться, во‑вторых, одержав парочку легких побед, я вновь обрел уверенность в собственных силах.
Как выяснилось позже – напрасно.
Вдоль края ущелья, по дну которого текла река, вела хорошо утоптанная и очищенная от растительности тропа. Нести по ней лодку было достаточно удобно. А идти пешком и налегке – и вовсе сущее удовольствие.
Я вместе с Вандой вышагивал впереди. За мной – команда носильщиков, замыкал шествие – Мишка. Лакомка и Марфа выполняли функции наземного и воздушного дозоров. С таким арьергардом я мог быть уверен: никто из моих «кулу» не потеряется.
Я назвал их «кулу». Словечко, которое я принес с Земли‑Исходной. Так называли слуг, которые волокли наш багаж во время гималайского вояжа.
Здешние «кулу» выглядели куда солиднее и откормленнее. Сказывалось то, что на этой Земле пища висит, считай, на каждой ветке, пищит под ногами и хрюкает в кустах. Хотя обитатели Земли‑Исходной тоже были чернобородыми, смуглыми и весьма крепкими. А уж по горам бегали – обзавидуешься.

* * *

То было весьма занятное путешествие. Я тогда был совсем мальчишкой. Стажером, совершившим Исход вместе с одним из Пророков на нашу общую родину – Землю‑Исходную.
Какое‑то время я должен был послушничать в местном монастыре, а затем, так сказать, в качестве финального аккорда – совершить восхождение на Гималаи. Не сам, конечно, а в составе группы. Там, в горах, я должен был приобщиться к Высшему и перейти на следующий этап обучения.
Гималаи – интереснейшее место. Уникальное.
Высокие горы есть и на других Землях. Встречаются пики и повыше Гималаев.
Однако люди в таких местах стараются не селиться. Неудобно.
Только на Земле‑Исходной, в силу тесноты и агрессивности крупных держав, народ был готов сбежать хоть на горные хребты, хоть на дно океанов. Не знаю, как на дне, а в Гималаях близость Неба сказывалась. Жизнь на границе Мира, сотворенного Богом, на скудных камнях, где даже воздуха едва хватает, а ткань, отделяющая человеческую реальность от Иномирья, так тонка, что бесплотные духи проникают не только в сны, но и в обычные мысли, очень полезна для тех, кто хочет и может приобщиться к Высшему.
Нас, Одаренных, было шестеро. Парнишка‑пирокинетик, две очень милые двойняшки‑китаянки с Земли‑Исходной – Слушающие, девушка‑эмпат с Земли Голубая Жемчужина, хмурый немолодой Логик‑Интуитив – тоже с Земли‑Исходной, которому (как я тогда полагал) уже давно пора было заниматься настоящим делом, а не шляться по горам в компании юных адептов. Шестым был я – будущий Мастер Исхода Владимир Воронцов…

* * *

Реальность отвлекла меня от воспоминаний. Мы дошли до спуска. Естественное и довольно пологое русло почти пересохшего ручейка. Одно обидно: внизу нас уже ждали.
Каким образом эти парни прошли через джунгли быстрее, чем мы – по тропе, уму непостижимо. Впрочем, это их дом, а дома, как говорят у нас в Центральной Сибири, и стенные панели помогают.
Мои бородачи‑носильщики уронили лодку и изобразили живые окаменелости.
Но я и не рассчитывал, что они будут биться на моей стороне с численно превосходящим противником.
А противник численно превосходил, это точно. Десятка три вооруженных дядек с рожами завзятых головорезов.
Но за моей спиной стоял Мишка, а где‑то поблизости была Лакомка, чье появление разом пресекало конфликты.
Но сначала следовало попробовать просто договориться, поэтому я решительно шагнул вперед и универсальным жестом продемонстрировал пусть не очень чистые, зато пустые ладони.
– Я иду с миром! – сообщил я на языке моих друзей – охотников за яйцами и шагнул вперед.
И тут же у моих ног совсем не миролюбиво воткнулось в землю копье. Стоять!
За копье, конечно, спасибо, однако будет крайне трудно драться сразу с такой прорвой народу – и никого случайно не прикончить. Где же Лакомка?
Ага! Ну наконец‑то!
Черная тень мелькнула в листве – и вот она уже стоит между мной и гавриками, сердито топорща усы, а хвост ее хлещет из стороны в сторону, сбивая листву с молодой поросли.
Ну вот и все. Суровые охотники за пришельцами посыпались наземь, как овцы, угодившие под выстрел парализатора…
И тут с моей кошечкой что‑то произошло. Потому что она вдруг вертанулась на месте, припала брюхом к земле и поползла, всем своим видом выражая униженную покорность.
Я опешил. Но еще больше я изумился, когда обнаружил, что Лакомка ползет не ко мне!
– Встать! – раздался за моей спиной звучный баритон (я обернулся как ужаленный, едва не сбив с ног прячущуюся за моей спиной Ванду). – Это не Маххаим. Это просто зверь.
Обладатель баритона стоял в трех шагах от меня, с ног до головы закутанный в пестрый лохматый коврик. Коврик мне понравился. Под таким ковриком можно укрыться и от непогоды, и от посторонних глаз.
Коврик понравился, его хозяин – нет. Унизить мою Лакомку да еще назвать ее «просто зверем»…
Я как‑то сразу сообразил, что передо мной – тот самый нехороший человек, о котором мне пару дней назад поведала Лакомка. Тот, от которого пахнет диким огнем и исходит страх.
Ванда с легким стоном повалилась на тропу. А я даже и не подумал ее подхватить, потому что нехороший человек достал и меня. Сердце мое будто сжали в кулаке. Я не закричал лишь потому, что онемел от нахлынувшего ужаса.
Нехороший человек был активным эмпатом. Да такой недетской силы, что, даже будь я сейчас полноценным Мастером, вряд ли устоял бы. Удар был так внезапен, что, будь я в полной силе, он бы меня просто раздавил как муху. Только ослабленная Исходом сенсетивность (плюс кое‑какие навыки защиты) помогала мне оставаться в сознании. Будь у меня Сила, я бы поборолся, но Силы не было. Те капли, что оставались, испарились в первое же мгновение, так что защитить себя я был способен не больше, чем распростертая на земле Ванда.
А нехороший человек всё давил и давил. Ему, в отличие от меня, похоже, очень нравился этот процесс. Я чувствовал его торжество. И, что обидно, был практически бессилен что‑то изменить. В глазах темнело, давление нарастало. Выбор мой был невелик и состоял из двух вариантов: что лопнет раньше – сердце или голова.
Лопнула голова. В самом прямом смысле этого слова. С громким треском и разбрызгавшимся во все стороны серым веществом.
К счастью, это была не моя голова.
Мишка пыхтел так, будто промчался галопом километров двадцать. Он не так чувствителен, как мы с Лакомкой («туповат», как недавно охарактеризовала его моя кошечка), но и ему пришлось нелегко. И все‑таки он кое‑что сумел. Немного. Один раз махнуть лапой. Слабенько. Пудов на тридцать–сорок махнул. Однако – хватило.
Я мешком осел на колючую травку. «Выброс» умирающего суперэмпата хлобыстнул по моему измученному сознанию как тысячевольтный разряд.
Лакомке пришлось еще хуже.
«Туповатый» Мишка стоял, покачиваясь. Громко сопел.
Одно утешение: ментальный удар прошелся не только по моей команде. Бородатые «кулу» осыпались, как куклы. Группа силовой поддержки нехорошего человека устояла примерно на треть. Причем только потому, что эта треть вовремя уперлась копьями в землю.
Немая сцена продолжалась минуты три.
Потом Лакомка (она, как всегда, оклемалась первой) кое‑как восстала на четыре конечности, проковыляла метров десять и испустила низкий и очень неприятный рык. Тем, кто его слышал, казалось, что рык этот исходит не из глотки модифицированной пантеры, а прямо из‑под земли. Причем сразу со всех сторон. Но бежать всё равно надо.
И они побежали. Побросав копья и прочее оружие, на заплетающихся ногах, спотыкаясь и падая… И поразительно быстро – для людей в таком состоянии.
Поле боя осталось за нами. В качестве трофея нам досталась груда брошенного оружия. И труп суперэмпата, считай, без головы. И еще кое‑что невещественное – лично для меня. Хотя в тот момент я не обратил внимания на обострившиеся чувства, приписав это адреналиновой горячке схватки.
Я подошел к Мишке и ткнулся головой в спутанную шерсть на выпуклом медвежьем лбу. Поблагодарил.
Мишка в ответ лизнул меня в щеку и чуть оскалился. Мол, пустяки, дело житейское. Скушали и забыли. Мишка – друг. Настоящий. Ни один пес так не может. Собака – животное стайное, а медведь, что серый, что белый, – одиночка. Потому, если он с тобой, значит, либо он переступил через свою природу, либо ты стал как будто частью его самого. Так же, как и моя кошечка, которая сейчас буквально изнывала от чувства вины. Даже подойти не решалась.
Потому я подошел к ней сам. Приласкал. Извинился, что не сумел ее поддержать (я же старший), узнал, что меня очень любят. А этот… этот… Он был такой огромный, такой страшный…
Но Лакомке уже полегчало. Настолько, что она проявила инициативу: пресекла попытку лидера «кулу» дать деру. Правильно. Они мне еще пригодятся.
Разобравшись со зверушками, я подошел к Ванде. Юная (вернее, омоложенная) красавица разлеглась на травке в очень соблазнительной позе. Стройные ножки раскинуты в стороны, юбка‑передник задрана до пупка, грудки вздымаются, алый ротик приоткрыт…
Мне тут же захотелось ее… Обычное дело. Естественная реакция организма после драки, если ему, организму, в этой драке не очень досталось.
По животу девушки крался большой рыжий муравей. Загорелый животик подрагивал – щекотно. Но глаза были зажмурены. Они открылись, когда я смахнул муравья.
В глубокой синеве ее чудесных глаз плескались страх и безнадега. Когда Ванда узнала меня (не сразу), подбородок ее мелко задрожал…
Ни слова не говоря, я подхватил ее на руки (мимоходом отметив, что мои руки тоже дрожат) и унес вниз, на речной песочек, где быстренько избавил ее и себя от местных тряпок и взялся за дело со всем пылом кипящего в крови адреналинового коктейля и юношеской гиперсексуальности.
Когда я помог Ванде подняться, коленки ее дрожали и подгибались. Но совсем не так, как час назад. Психическое состояние девушки можно было считать вполне удовлетворительным. Правда, ее несколько смутило, когда обнаружилось, что за процессом психологической разгрузки внимательно наблюдали все наши спутники.
За исключением Марфы и Лакомки, которые обосновались у трупа поверженного мегаэмпата. Первая жаждала оценить его гастрономические качества, а вторая была решительно настроена воспрепятствовать дегустации.
Первым делом я избавил покойника от плащ‑накидки, приглянушейся мне еще при жизни ее прежнего хозяина. Плащ был вручен одному из «кулу» со строгим указанием – выстирать как следует. Пятна крови и остатки мозгов изрядно снижали камуфляжные свойства одежки.
Прочее имущество покойника было не столь интересным. Короткая туника, порядком изгвазданная, ремешок, обремененный небольшим бронзовым ножом в кожаных ножнах, – вот и все. Обувь отсутствовала. Деньги – тоже. Хотя зачем деньги тому, кто может взять бесплатно. Достаточно только пожелать.
А вот само тело меня заинтересовало. В целом оно выглядело почти человеческим, но наблюдались и некоторые отклонения. Например, вдоль хребта покойника, от залитой кровью шеи росла жесткая звериная шерсть, завершавшаяся в районе копчика самым настоящим хвостом в пядь длиной. Отдельный интерес представляли конечности. Руки и ноги, за исключением ладоней и подошв, тоже заросли жестким звериным волосом. А ногти… Нет, ногтями эти…хм‑м… наросты я бы назвать постеснялся. Те, что на ногах, напоминали волчьи когти. Те, что на пальцах рук, выглядели еще более внушительно и не уступили бы размерами рысьим.
Озаренный догадкой, я занялся головой покойника, которую оставил напоследок. Удар Мишкиной лапы не только снес мегаэмпату заднюю часть черепа, но и порядком попортил переднюю, вспахав когтями лицо и переломав лицевые кости. Однако челюсти остались в целости – и весьма меня заинтересовали. Во‑первых, они были изрядно выдвинуты вперед, во‑вторых, зубки в них были мало похожи на человеческие: отменный набор клычищ сантиметра по три каждый.
Чья‑то тень заслонила солнце. Я поднял голову и обнаружил, что вокруг меня столпились «кулу».
Вид у них был, мягко говоря, встревоженный.
– Маххаим? – сиплым шепотом произнес их чернобородый лидер, тыча пальцем в окровавленные останки.
Я пожал плечами. Может, и «Маххаим». А может, просто мутант. Или отдельный биологический вид. Скажем, разумный потомок прямоходящего павиана. Надо бы сделать вскрытие…
– Маххаим! – уже уверенно произнес чернобородый. – Ты убил!
Уловив агрессивную интонацию, между нами возникла Лакомка. Может, она, с местной точки зрения, и «просто зверь», но клыки у нее подлинней, чем у покойника. И их демонстрация оказала очень позитивное воздействие на «кулу». Агрессии – как не бывало. Остался только голый страх. Чернобородые посыпались мордами в траву и глухо забубнили на своем языке. Я ухватил труп за ноги и отволок его в тень. Знаком показал Лакомке, что желаю произвести вскрытие и мне требуются ее природные скальпели и щипцы.

Я ковырялся в покойнике почти час. Обнаружил много интересного. Например, сердце у него располагалось справа, а печень – слева. И то и другое примерно раза в полтора превосходило размерами среднечеловеческие, причем это явно не было патологией. Но это было не самое интересное. Сердце внутри вскрытого трупа продолжало сокращаться! Вяло и редко, примерно два удара в минуту, но, учитывая отсутствие у его хозяина не только головы, но и крови, это было чудо. На этом фоне сохранение кое‑каких рефлексов у «труповых» конечностей было уже почти неудивительно. Децеребрированный, с вскрытыми брюшной и грудной полостями, лишенный крови, организм зубастого мутанта продолжал функционировать. Билось сердце, подергивались опавшие легкие, сокращались и расслаблялись мышцы. А потом я увидел, что его конечности продолжают видоизменяться. Пальцы рук как‑то укоротились, а когти втянулись внутрь. Снаружи теперь торчали только черные загнутые кончики.
У меня очень крепкие нервы, однако и меня проняло.
У меня даже возникло скверное предчувствие: вдруг этот вскрытый трупак вскочит, снова выпустит когтищи и схватит меня за горло.
Лакомка тоже выглядела обеспокоенной. Но – по другим причинам. Посмертная жизнедеятельность ее не очень смутила, потому что она не видела разницы между безголовой лягушкой и разумным теплокровным. У покойника был неправильный запах. И неправильная плоть. В чем именно состоит эта неправильность, Лакомка объяснить не могла, а вникнуть я пока не мог.
– Я думаю, его надо сжечь, – решил я.
Лакомка согласилась.
Возиться с погребальным костром мне не хотелось, поэтому я поднял с земли чернобородых и дал им соответствующее поручение. А сам отправился купаться. Мишка, который уже оклемался, полез в реку вместе со мной. Купаться он любил, однако я был уверен, что сейчас он составил мне компанию исключительно из соображений моей безопасности. Помнил о шустрых крокодильчиках. Пока я смывал с себя грязь и кровь, Мишка поймал пару рыбин и одну водяную змею. Последняя оказалась ядовитой, но укусить моего медведя она не успела. Да и вряд ли смогла бы прокусить броню из шкуры и шерсти.
Змею слопали мои «кулу», предварительно поджарив на углях из погребального костра, а рыб поделили мы с Лакомкой и молодым парнем из народа аниф. «Аниф» на их языке означало «человек», однако я для удобства решил так называть всех, кто по антропологическому типу принадлежал к той же группе, что и Меченая Рыба.
Ванда от рыбы отказалась. От змеи – тоже. Пока я потрошил Маххаим, она стояла поодаль и наблюдала. Зря. Это стоило ей аппетита.
Перекусив, я кликнул лидера «кулу». Пора было познакомиться.
Чернобородый вожак носил звучное имя Какататам Куттуканеша. Это означало что‑то вроде пожелания многократно рождаться в хороших условиях и каждый раз обладать выдающимися мужскими достоинствами.
– Я буду звать тебя Какашей, – сообщил я вожаку. Тот не возражал.
Его спутники все как один были его родственниками. А тот, которому я поручил отстирать накидку Маххаим, – его старшим сыном. Накидку, кстати, он выстирал замечательно. Назвали они себя нагари нагарим. Дословно это переводилось как «высшие, что пребывают на вершине», а по смыслу – как «самые человечные из человеков».
Обитали Какаша с прочими «человеками» где‑то в верховьях реки и зарабатывали, торгуя и обслуживая торговцев. С «подгорными» властями, представитель которых чуть меня не прикончил, у «человеков» было что‑то вроде договора.
Я попытался вытащить из чернобородого какие‑нибудь подробности о Маххаим, но Какаша поддержать разговор оказался не в состоянии. Данная тема ввела его в состояние колотуна и зубовного лязга, так что ничего нового я не узнал. Я уже наблюдал подобную реакцию у Меченой Рыбы и решил допрос прекратить. А зря. Мне было бы невредно узнать, что Маххаим обитают не только в недрах «ярморочной» горы.
Зато оказалось, что «человеки» заваривают отличный чаек: бурого цвета терпкую настойку из какой‑то травы с явно выраженными тонизирующими свойствами.
Еще одна приятная новость: моя сила приросла еще на пару пунктов. Теперь я «чувствовал» не только Лакомку, но и Мишку. Еще чуть‑чуть, и удастся наладить контакт с Марфой, а это значит – у меня снова появится возможность полноценной воздушной разведки.

После обеда мы спустили лодку на воду и отправились вверх по реке. Поскольку ветра не было, в качестве двигателя пришлось использовать «человеков». Сначала они действовали шестами, причем довольно ловко. Но когда через пару дней малость окрепший духом Какаша поинтересовался, нельзя ли воспользоваться Вандой для снятия мужского напряжения, я решил, что эффективней будет использовать их в качестве бурлаков. Один из речных берегов был низким и песчаным. Тянули «человеки» так себе (Мишка двигал бы лодку раза в два быстрее), зато после тяжелого трудового дня мои спутники‑пленники были слишком измотаны, чтобы измыслить и тем более осуществить какую‑нибудь гадость. Так что вопрос с «напряжением» решился кардинально.
А вселить в бурлаков энтузиазм я попросил Мишку. Для этого ему требовалось время от времени догнать «упряжку» и подышать в затылки тех, кто трудился с ленцой. Удивительно, какая живость появлялась в членах «кулу», когда задние части их организмов оказывались в непосредственной близости от полутонного потребителя животного белка. Да и «выхлоп» из пасти у Мишки соответствующий. Любой лев обзавидуется.
Честно признаюсь: дикие джунгли я не люблю. Сырость, жара, насекомые. Да и отсутствие элементарных удобств вроде свежего кваса, холодного пива и панамы с мини‑кондиционером мало способствует возникновению нежных чувств к данной природной зоне.
Однако нынешние условия путешествия я счел вполне удовлетворительными. Моя кудрявая голова покоилась на коленях юной (по крайней мере – внешне) красавицы, ход у лодки был ровный и плавный, тень паруса заслоняла пульсирующую жаром дырку в безоблачном небе, зато время от времени в моем поле зрения возникал знакомый силуэт воздушного разведчика – Марфы, сообщая, что в обозримом пространстве опасности нет.
Где‑то впереди меня ждали новые приключения и разнообразные сюрпризы (как показывает мой жизненный опыт – по большей части неприятные), но сейчас судьба подарила мне столь дорогие сердцу каждого вояки минуты безделья и безопасности.
И я позволил себе расслабиться: повспоминать прошлое и поразмышлять о будущем, ибо, как говаривал мой инструктор по силовым контактам, корни будущего прорастают из прошлого. Промысли прошлое противника – и его будущее (равно как и отсутствие оного) будет зависеть только от тебя. Он был большим умницей, мой инструктор, и отлично понимал разницу между Одаренными – телепатами‑сенситивами, способными «прочесть» мысли соперника, – и будущими Мастерами Исхода, к полноценному мыслечтению не способными, зато почти поголовно обладающими способностью в той или иной мера навязывать собственные мысли. А емкость этой меры зависела главным образом от того, насколько собеседник будущего Мастера Исхода отождествлял навязываемые мысли (а равно и желания) со своими собственными. Проще говоря, если эмпат или телепат чует, что ему сейчас дадут правой ногой по левому уху, то мне полагается формировать у противника острое желание треснуть меня по голове именно таким манером. А потом предпринять соответствующие действия, чтобы мой орган слуха не пострадал.
Человеческий мозг устроен таким образом, что мы всё время норовим заранее прожить свое будущее. Очень полезное качество для воина, который занимается анализом и прогнозированием. И очень вредное – для воина‑практика. Поэтому опытный боец не думает о том, куда треснуть противника. А очень хороший – вообще не думает. Вернее, думает другой частью мозга. Не той, которая лупит. Но у нас, Одаренных, есть еще одна проблема. Очень серьезная проблема. Нам нельзя убивать. То есть в принципе можно, но… нельзя.
С этой негативной стороной бытия я познакомился практически во время того памятного путешествия по Гималаям, в котором впервые услышал слово «кулу». Тогда же, кстати, я принял и «боевое крещение». Хотя слово «кстати» здесь совершенно неуместно. То, что случилось с нашей группой среди рыжих камней на высоте без малого четырех километров над уровнем моря, было очень даже некстати. Потому что там, в горах, веселый и славный Одаренный, семнадцатилетний юноша Владимир Воронцов – умер.

Глава двадцать четвертая
Моя первая битва

Итак, нас было шестеро. Юноша‑пирокинетик (откуда‑то из Колоний, более точно я так и не узнал); две двойняшки‑китаянки лет пятнадцати (местные, с Земли‑Исходной) – будущие Слушающие, но ко времени похода – всего лишь слабенькие телепаты, способные к полноценному обмену информацией исключительно друг с другом; тощенькая мелкая девчонка‑эмпат с Земли Голубая Жемчужина и я, будущий Мастер Исхода, гордый и самоуверенный щенок, воображающий себя матерым волкодавом.
Наша тогдашняя задача была одновременно очень простой и очень сложной. Соприкоснуться с миром по ту сторону Бытия. Здесь, на макушке Поднебесной, это было довольно просто: ткань, отделяющая Бытие от Небытия среди этих безжизненных холодных пиков тонка, как пенка в чашке кофе. Главная трудность заключалась в том, чтобы в процессе соприкосновения Небытие не проникло в Бытие, в роли которого выступал сам проникающий . В этом случае восприятие Бытия самого проникающего имело очень большие шансы необратимо трансформироваться, «подарив» вместо счастливого Одаренного еще одно несчастное существо, страдающее тяжелой формой шизофрении.
Старшим группы был Логик‑Интуитив, хмурый и немолодой уже (лет сорока на вид) – тоже с Земли‑Исходной. Его задачей было проследить, чтобы соприкосновение с потусторонним не покорежило сознание юных адептов.
В горах мне понравилось. Холод меня не смущал, «горной» болезни у меня быть не могло, а холодная и чистая красота льда и камня рождала такое ощущение близости Бога, что казалось: еще чуть‑чуть – и взлетишь.
Вдобавок благодаря физической подготовке и «усиленному» организму я без труда мог потягаться в выносливости даже с проводниками из местных горцев. Единственный из группы, я сам нес свой рюкзак и проходил трудные места без посторонней помощи.
Впрочем, остальные тоже прошли неплохую подготовку (Одаренные как‑никак), и большую часть маршрута мы преодолели без происшествий. Нам оставалось два дневных перехода, когда случилась беда.

Строго говоря, это был прокол нашего старшего. Одаренный Логик‑Интуитив должен предвидеть будущее. Но наш лидер был настолько погружен в опасности «тонкого» мира, что забыл о существовании «вещественных» опасностей и проворонил диверсионный отряд пакистанцев, нацелившийся разгромить индийскую аэрокосмическую станцию.
На нас диверсанты наткнулись случайно. Будь мы обычными горными туристами или спортсменами, тысячи которых ползали по Гималаям, ничего худого с нами бы не случилось. Пакистанцы выждали бы, пока мы пройдем мимо, и двинулись дальше.
К несчастью, с нами были две Слушающие, Дара которых хватило, чтобы обнаружить: рядом – люди. И их подружка, маленькая эмпатка, тотчас «взяла пеленг» и враз определила, что люди эти – нехорошие.
Если бы они промолчали или, на худой конец, поделились этой информацией с нашим лидером (или хотя бы со мной, уже прошедшим начальную боевую подготовку), возможно, всё и обошлось бы.
Но лидер был погружен в составление недельного прогноза, а я как раз в этот момент провешивал переход вдоль скального карниза. Поэтому девчонки сделали то, что ни в коем случае не следует делать, если обнаруживаешь засаду. Они остановились и начали «обмениваться впечатлениями». Чуть позже к ним подключился и юный пирокинетик. Вот так они и стояли – тесной кучкой, обсуждая ситуацию. А чтобы у диверсантов, укрывшихся примерно в пятидесяти метрах от них в завалах каменной осыпи, не оставалось никаких сомнений в том, что они обнаружены, мои брат и сестры по Дару время от времени бросали в сторону осыпи настороженные взгляды.
Не то чтобы они очень испугались. Всё‑таки они были Одаренными – и потому не сомневались в своем превосходстве. Отчасти эта уверенность имела основания. Теоретически тройка Слушающий–Эмпат–Пирокинетик может в течение нескольких секунд уничтожить не то что десяток, а полную роту диверсантов. Слушающий их «увидит», Эмпат передаст «картинку» Пирокинетику, а тот произведет физическую ликвидацию. Для этого ему совсем ни к чему превращать врагов в эффектные огненные факелы. Даже убивать необязательно. Достаточно нагреть на несколько градусов любой из жизненно важных органов противника, и тот гарантированно выйдет из строя.
Но это – теоретически. Кроме «технического» аспекта имелся еще этический, который свел на «нет» все превосходство Одаренных над обычными людьми. Мои братья и сестры не умели и не хотели сражаться. А вот диверсанты были специально заточены под это дело. Кроме того у них был приказ. И знание простых правил скрытой войны.
Как только диверсанты поняли, что обнаружены, то немедленно начали действовать.
У пакистанцев были простые и надежные полуавтоматические винтовки с системой целеудержания и наствольными звукопоглотителями. Из такой штуковины можно попасть в таракана, бегущего по энергоотводу стометровой геотермальной вышки. Шестерых проводников, нашего старшего и мальчишку‑пирокинетика сняли практически одновременно. Досталось и мне. Шестиграммовая пуля с утяжеленным сердечником попала прямо в козырек керамопластикового шлема. И, на мое счастье, чуть‑чуть изменила траекторию: вместо того чтобы проделать в моем лбу непредусмотренное Богом и генетиками отверстие для третьего глаза, она всего лишь вскользь прошлась по моей черепушке и вышла из затылочной части шлема, приведя его в полную негодность. Слава Богу, мои модифицированные на генном уровне косточки обладают повышенным запасом прочности, и череп пострадал значительно меньше шлема. Взаимодействие с раскаленным кусочком металла обошлось мне в клочок скальпа, легкую контузию и полстакана крови.
Мне, однако, хватило. Очнулся я только через некоторое время и обнаружил себя повисшим на страховочном тросе в нескольких метрах от края карниза.
То ли удар пули сбросил меня вниз, то ли я сам свалился, потеряв сознание.
Почему меня не добили – вопрос сложный. Скорее всего, пакистанцы глянули издали на разбитый шлем и мою окровавленную голову – и решили, что в ближайшее время я не доставлю им хлопот.

Девочек диверсанты не тронули. Девочки в их мире – товар, и товар недешевый. Кроме того диверсанты сочли, что из моих сестренок выйдет неплохое прикрытие. Террористы отобрали у них аварийные спутниковые коммуникаторы и всё, что могло сойти за оружие, а затем пообещали, что, если девочки будут вести себя правильно, им не причинят зла.
Соврали, как выяснилось позже.
Сестренки пообещали. Причем у них хватило ума не говорить о том, что они – Одаренные.

Разумеется, в тот момент я ничего этого не знал.
Зато я довольно быстро пришел в себя, раскачался на страховке и зацепился за стену. Был я, признаться, не в лучшей форме: голова трещала, в глазах двоилось. Однако мой организм уже вовсю занимался восстановлением, и я очень надеялся, что через часок‑другой снова стану приличной боевой единицей.
Страховочный трос я рассек ножом, затем излохматил конец, имитируя обрыв. Посидел немного, ожидая пока зрение и координация придут в относительный порядок, затем стянул приметную оранжевую куртку, выдернув из ворота ленту обогревателя, привязал ею изуродованный шлем к куртке, насовал в карманы мелких камешков – и отправил доброкачественную одежку в свободный полет. Пролетев метров двести, куртка приземлилась в щель между двумя валунами и образовала весьма неплохую имитацию сорвавшегося альпиниста. Я надеялся, что враги не станут изучать мою подделку с помощью оптики, и оказался прав.
У диверсантов нашлись дела поважнее. Для начала они попытались «взломать» коммуникатор покойного Логика, на которого девушки указали как на старшего. Естественно, ничего у них не получилось. Правда, надо отдать должное их специалисту, тревожный импульс с коммуникатора тоже отправлен не был.
Диверсантам повезло. Мы, Одаренные, не любим электроники, действующей в связке с организмом, поэтому в нас нет вшитых чипов, а наши комми по сути являются примитивнейшими устройствами связи.
Исходя из уровня слабой технической подготовленности нашей группы, а также довольно скудного оснащения (связанного с тем, что практический тренинг отличается от ВИП‑тура), пакистанцы сделали вывод о нашей «незначительности» и решили выдать себя… за нас. То, что в нашей группе было девять мужчин, а диверсантов – семеро, их не смутило.

Когда я, кое‑как восстановившись, перебрался со стены на осыпь, пакистанцы уже закончили переодевание. Маскарад удался. Оружие они попрятали и для неподготовленного наблюдателя теперь выглядели самой обычной туристической группой. Разве что груза при них было немного больше, чем следовало. Но это опять‑таки мелочи.
Глядя на это театральное представление, я ломал голову: зачем?
Честно признаюсь, в тот момент мне и в голову не пришло, что целью убийц были не мы. Воспитанный в Теократии, я даже представить не мог, что можно вот так запросто убивать Одаренных. А уж допустить то, что Одаренных убили походя …
Словом, я воспринял нападение на нашу группу как злодеяние планетарного масштаба.
Собственно, меня можно было понять. Мы, Одаренные, ближе друг к другу, чем семейные группы обычных людей. До этого момента я никогда не терял близких, поэтому на душе было очень, очень скверно. Если бы не необходимость помочь сестренкам, я бы впал в глубочайшую депрессию. Но скорбеть было некогда, и та часть моего «я», которая отвечала за живые чувства, будто бы отмерзла.
Лежа между двух бурых валунов, чей цвет прекрасно сочетался с цветом запекшейся в моих волосах крови, я не думал о погибших. Я думал обо всех Одаренных. У меня появился шанс совершить подвиг. Пресечь заговор такого уровня. И я ничуть не сомневался, что сумею справиться с семью вооруженными и хорошо подготовленными противниками. В том, что они очень хорошо подготовлены , я тоже не сомневался, поскольку полагал, что убийцы знают, с кем имеют дело. То, как они быстро и эффективно перебили всех, кто мог представлять опасность, произвело на меня сильное впечатление.
Но не лишило уверенности. Я‑то выжил!
На помощь сестренок я не очень рассчитывал. Девочки были перепуганы до невменяемости. Это можно было понять. Слушающие и эмпатка, у которых только что убили братьев… Сестренки в силу своего Дара чувствительны, как кончики пальцев со срезанной кожей. Ступор, в который впали бедняжки, был естественной защитной реакцией, оберегающей тонкие структуры от разрушительного шока.
Переодевшись, диверсанты занялись уничтожением следов. Уловка удалась: враги решили, что мое тело упало в пропасть. Но поберечься стоило. У двоих убийц я заметил тепловые сканеры и справедливо решил, что в их арсенале могут быть поисковые устройства и посерьезнее. Так что я решил некоторое время держаться на приличной дистанции и ждать благоприятного момента. Девочкам вроде бы пока ничего не грозило, а если меня заметят и начнут целенаправленно искать, то найдут наверняка. И тогда мой путь в Мастера закончится очень быстро.

Ночь прошла трудно. Очень не хватало куртки с термолентами. Я неплохо переношу холод, но сказались потеря крови и отсутствие пищи. Хорошо хоть подвернулась каверна с дождевой водой и я не мучился от жажды.
Ночевал я достаточно далеко от вражеского лагеря, потому что не сомневался: по ночам убийцы особенно бдительны. Только с рассветом я подобрался поближе.
Рассвет в горах потрясающе красив.
Мне, однако, было не до красоты. И диверсанту, на свою беду отошедшему от лагеря дальше, чем следовало, тоже не стоило любоваться восходом.
А он залюбовался. Да еще в такой момент, когда был практически беспомощен, потому что в одной руке держал тубу с саморазогревающимся концентратом из нашего пайка, а другой расстегивал штаны.
Он был существенно выше меня, но склон уравнял наш рост и облегчил правильный захват. Это оказалось даже проще, чем с куклой. Шея хрустнула – и убийца обмяк. Удерживая его одной рукой, я подхватил пищевую тубу и спрятал в карман. Больше ничего брать не стал, чтоб остальные ничего не заподозрили. Затем я пихнул тело вниз, издал короткий жалобный крик, метнулся под прикрытие скал, забился в щель…
Тут‑то меня и накрыло.
Темная волна обрушилась на меня, вмиг превратив собранного бойца в лужицу гадкой слизи.
Где‑то на краю этой лужицы существовал реальный мир. В этом мире суетились тени, раздавались какие‑то звуки… Мне было не до этого. Я тонул в болоте безнадежной тоски, моя душа захлебывалась, задыхалась от необратимого. От невосполнимости потери. От того неисправимого Зла, страшного и нестерпимого, которое я только что совершил.
Счастье еще, что со времени моего Исхода прошло всего лишь полгода. Иначе откат , вызванный содеянным, разорванной мною тканью Высшего, – свел бы меня с ума. Но мой «слух» был еще далек от полного восстановления, поэтому пронзительный вопль уходящей души, вырванной мною из Бытия, не прозвучал во мне в полную силу. Я уберегся. Сжался в крохотный комочек белковой слизи, спрятался внутри тела… Перетерпел. Вечность спустя (хотя в реальном мире прошло не более десяти минут) меня понемногу отпустило. Осталось лишь тоскливое ощущение утраты, грубый рубец на месте вырванного живого куска души.
Я кое‑как унял дрожь и вытер рукавом мокрое от слез лицо. Я знал, что сам виноват в том, что едва не погиб. Мне ведь объясняли, мне сотню раз говорили о том, что происходит с Мастером, который прерывает чужую жизнь. Более того, меня научили всему необходимому, чтобы свести к минимуму откат .
Мы могли лишать жизни живые существа. Если этого требовало само Бытие. Чтобы защитить себя.
Чтобы спасти невинных… Но желать это следовало правильно . С пониманием происходящего и отрешением от себя.
– Да свершится то, что должно, – прошептал я формулу.
Потерянного не вернуть. Я утратил Связь с Высшим. Ослеп и оглох, превратившись из Одаренного в обычного человека. Однако я снова мог жить и действовать. И осознать, как мне повезло. Хорош бы я был, если бы решил вступить с врагами в открытую схватку. Первое же убийство сделало бы меня беспомощным. Нет, Судьба определенно ко мне благоволила. После такого я никогда в жизни не позабуду об откате .
Убив врага и пережив последствия этого убийства, я почти утратил связь с Высшими Силами Земли.
Я больше не мог вникать в сознания Одаренных, не говоря уже об обычных людях. Теперь мои возможности были немногим больше, чем у человека, прошедшего специальную воинскую подготовку.
«Зато откат теперь будет намного меньше!» – плеснулась в моем сознании оптимистичная мысль.
В моей руке по‑прежнему была зажата пищевая туба. Когда мои пальцы судорожно сжались, большая часть содержимого тубы оказалась на камнях. Я аккуратно собрал ароматную массу и слопал. Полегчало.
Из своего убежища я наблюдал, как мои враги хоронят труп своего соратника. Процедура не заняла много времени. Самый старший из убийц прочитал молитву, покойника забросали камнями, и «экспедиция» двинулась дальше. Они ничего не заподозрили.
Маршрут врагов не совпадал с нашим. Мы шли вверх, а они – вниз. Мне это тоже было на руку. Горного снаряжения у меня не было, если не считать катушки изотропного шнура с зажимами, который оставался у меня на поясе в момент падения. Взбираться наверх он бы вряд ли помог, а вот спускаться было очень удобно. Диверсанты не удосуживались выдергивать костыли, которые я не преминул использовать. Правда, перед каждым спуском приходилось очень тщательно проверять надежность костыля. Страховать меня было некому.
Надо признать, злодеи были опытными скалолазами. Даже с «грузом» из трех девушек они двигались быстро и безостановочно. Впрочем, в трудных местах диверсанты обходились с моими сестренками так же, как с поклажей: цепляли на крюк и спускали на блоках.
Второго врага я достал вечером того же дня. Как раз на одном из таких трудных мест.
Злодей спускался последним. Я осторожненько выполз на край обрыва, выждал момент, когда тот, кто страховал внизу, отвлекся – отжал крепеж, кончиком ножа подцепил трос и сбросил его с блока. Висевший на нем злодей ухнул вниз. Тот, кто должен был его страховать, отреагировал с опозданием. Свободно падающий злодей своим весом вырвал второй костыль, треснулся о каменный выступ и безвольно повис на тросе.
Должно быть, он побился основательно: когда его спустили вниз, подняться он не смог. То, как обошлись с ним его приятели, лишний раз убедило меня, что они – очень нехорошие люди.
Раненому перерезали горло.
Ночью я разбросал камни и вытащил его тело. Оружие покойника, коммуникатор и энергетический блок забрали его дружки. Яркую куртку, прежде принадлежавшую одному из шерпов, они тоже забрали, зато не тронули камуфляжный комби с исправными термолентами. Комби оказался немного великоват, но это даже к лучшему, потому что я надел его поверх собственного. Камуфляж – это очень кстати. Моя собственная экипировка отвечала прямо противоположной задаче: не спрятать меня, а сделать более заметным.
Эту ночь я провел намного комфортнее, чем предыдущую. Еще бы кровавый стейк граммов на триста да флягу горячего вина – и я был бы счастлив. Кушать хотелось. Очень.

Наверное, мои мысли и чувства были достаточно яркими, потому что утром в оставленном лагере я нашел подарок: тубу с банановым концентратом. Ее сунули в щель между камнями.
Находка была вдвойне приятной, потому что она означала, что кто‑то из сестренок сумел меня услышать. И ей хватило храбрости и ловкости обо мне позаботиться. Что ж, теперь, когда сестренки знают, что я жив, им будет легче.

Третьего врага я достал вечером. Злодей полез на стену извлекать костыли. Я дал ему такую возможность. Мое время пришло, когда он слез со стены и, прыгая с камня на камень, бодро сбегал по осыпи. Все что от меня требовалось – вовремя дернуть заранее уложенный шнур. Место я выбрал правильное, поэтому злодей приложился, хотя и не насмерть, но очень основательно.
Прожил он, впрочем, недолго. Дружки обошлись с ним так же, как и с его предшественником. На этот раз я мог наблюдать всю сцену.
Покалеченного принесли в лагерь, осмотрели, немного посовещались и вынесли вердикт: смерть. Приговоренный отнесся к приговору стоически: сам подставил горло. Он знал правила игры. Мне их правила были неизвестны, но то, что мне не требовалось лично отнимать жизнь, было очень кстати.

Врагов осталось четверо. Я решил было, что это хорошо, но ошибся.
Четверых маловато, чтобы двигаться по горам в сопровождении «груза» из трех девчушек, не обладающих альпинистскими навыками. Поэтому, «решив вопрос» со своим приговоренным приятелем, пакистанцы уселись на корточки кружком и принялись совещаться. Я наблюдал за ними издали (опасался сканеров) и чувствовал, что происходит что‑то нехорошее. Возможно, мне, хоть и «отупевшему», передавались чувства сестренок. А уж им‑то было очень кисло. Эмпатам ни к чему знать язык, чтобы понимать, что им готовят что‑то нехорошее. Противостоять же здоровенным обученным диверсантам девочки были не способны. Их Дар был в данном случае слабостью, а не силой.
Мне очень хотелось вмешаться, но я понимал, что и у меня нет шансов победить четверых вооруженных бойцов. Пожелай они совершить насилие над сестренками или убить их, я не в состоянии буду помешать. Только умереть вместе с ними.
Пока пакистанцы рассчитывали девочек продать, их чести и здоровью ничто не угрожало. Девственницы дороже. Но если они решат, что троих им через горы не провести…
Один из пакистанцев настаивал, что от всех пленниц надо избавиться. Причем, чем скорее, тем лучше. Мол, они приносят несчастье. Группа не потеряла ни одного человека на самом трудном участке маршрута, а тут за пару дней они лишились троих. Дискуссия пошла на повышенных тонах, а поскольку ветер дул в мою сторону, я даже мог слышать кое‑какие слова.
Языка, на котором они говорили, я не знал, но догадаться о содержании спора можно было по жестам и интонациям. Один из злодеев настаивал, что девочек следует убить, потому что они приносят несчастье. Другой считал, что несчастья начались с тех пор, как они расстреляли нашу группу. А если одна из них обладает «дурным» глазом, то убивать тем более нельзя. Любому известно, что мертвая ведьма даже хуже живой. Третий высказал предположение, что если лишить ведьму девственности, то она потеряет большую часть силы… Двое первых с ним не согласились и обвинили в глупости и похотливости. Наконец вмешался четвертый, в котором я, наконец, признал главного. Речь его была короткой и вполне понятной. Мол, хватит орать. Все остается как есть. До встречи с группой обеспечения (о которой я, естественно, не знал) оставалось еще три дня.
Вторая группа должна была доставить «интеллектуальную» взрывчатку. В акции члены второй группы не участвовали, поскольку были местными, контрабандистами. А вот продать за комиссионные троих девочек какому‑нибудь горному радже – это запросто.
Трое подчиненных мигом угомонились. Через пару минут все, кроме караульного, улеглись спать.
А вот я спать не собирался. Поведение злодеев меня смутило. Из их воплей я понял (вернее, угадал), что через три дня что‑то должно произойти. Удачно, что числительное «три» на многих языках звучит практически одинаково.
Еще: злодеи вели себя так, словно не знали, что мои сестренки – Одаренные. Обычные люди, что на Центральной Сибири, что здесь – на Земле‑Исходной, не очень разбирались в том, кто из нас что может. Но почти все относились к нам с уважением и долей страха… Эти же вели себя без малейшего почтения и опаски. Насколько я мог судить, исходя из того, что наблюдал, – примерно так, как у нас, на Центральной Сибири, фермеры относятся к домашним животным. Я знал, что на Земле‑Исходной миллионы племен и у каждого племени – свои обычаи. Из курса истории (в том числе – истории Исходов) я знал, что у диких или одичавших племен отношение к женщинам, мягко говоря, неуважительное. Пользуясь их физической слабостью, бедняжек низводят до состояния скота. Что, если злодеи понятия не имели о том, что мы – Одаренные? Что, если они просто охотились?
Я не знал, радоваться этому или огорчаться. Отсутствие у них специальной подготовки против Одаренных, вероятно, плюс. С другой стороны, я сейчас мало чем отличаюсь от обычного человека. Разве что – некоторыми физическими параметрами. И еще: если допустить, что злодеи считают сестренок «товаром», то явная агрессия, проявленная к сестренкам одним из них, – это очень плохо. Как эти люди поступят с «товаром», если сочтут его некачественным, нетрудно догадаться. Пока агрессию проявил только один. Но что будет завтра?
Я не знал, что и думать…
Зато я знал, кто должен умереть этой ночью.
Я знал – кто. Но этого было мало. Надо было еще придумать – как.
Для начала следовало определить, какие у них сканеры. Насколько мне было известно, на Земле‑Исходной сканеров великое множество. А вот задача у всех одна: выявлять двуногих беспёрых сапиенсов. Задача – одна, а вот технические характеристики и ключевые параметры – совершенно разные. Датчики могут быть инфракрасными. Они могут быть оптическими. Или – объемными. Они могут сканировать колебания почвы. Или специфический звук человеческого дыхания. То что мы находимся в горах, причем в горах диких, играет мне на руку. Пересеченная местность, повышенная сейсмичность, резкие перепады температур. А на мне – комбинезон, практически не пропускающий тепло. Да и прятаться здесь легко. Зато убивать – трудно. Убивать – всегда трудно. Но кому‑то надо убивать убийц. Даже ценой собственной души. Потому что Бог может простить, а вот сам себе не простишь никогда.

Наверное, наверху – там, откуда приходит к нам Дар, – услышали мои чаяния.
Тот, чьей жизни я искал, заступил на караул вторым. И сразу отправился проверять средства электронного контроля. Чем и дал мне полную информацию о том, где и как эти самые средства установлены. Намного легче мне от этого знания не стало: несмотря на пересеченную местность, все сектора подхода к лагерю оказались перекрытыми. Вдобавок сканеры были связаны в единую сеть. Дистанционно повлиять на электронику я смог бы только с помощью булыжника. Следовательно, нужно было как‑то выманить злодея из лагеря. Причем – одного. Потому что справиться с двумя вооруженными вояками мне бы вряд ли удалось. Свои возможности я не переоценивал, а рисковать не имел права, потому что отвечал не только за себя, но и за сестренок.
Злодей в карауле нервничал. Может, чуял мое присутствие, может, просто боялся. И эта его нервозность подсказала мне идею. Чистейшую авантюру, надо признать. Сам не знаю, как мне пришел в голову этот трюк… Наверно, от безнадежности.

Злодей удивился. Здорово удивился. Любой бы на его месте пришел в изумление. Только представьте.
Ночь. Холодно. Вокруг – исполинские горы. Величественная тишина, которую нарушали лишь порывы ветра…
И вдруг, над одним из вросших в осыпь валунов, под бодрое посвистывание, появляется голая задница .
Я выждал почти полминуты. Ровно столько понадобилось злодею, чтобы как следует разглядеть мои ягодицы и пихнуть в бок одного из своих сородичей.
Все эти полминуты я напряженно вслушивался. Те, кто поработал с моим геномом, не позаботились о том, чтобы на этой части моего туловища выросли органы зрения. Следовательно, только слух мог меня спасти в том случае, если злодею взбредет в голову пальнуть в «мираж» из штурмовой винтовки.
Так что, когда я услышал недовольное ворчание второго, то мигом спрятался, поспешно застегнул клапан и тихо‑тихо стек в заранее облюбованную щель, не забыв наглухо застегнуть комбинезон.
В лагере некоторое время негромко пререкались, потом разбудили остальных, и караульщик вместе с напарником отправились проверять место загадочного явления.
Естественно, ничего не нашли. На всякий случай просканировали окрестности – с тем же результатом. И вернулись в лагерь, где в три голоса дружно обругали караульщика и снова улеглись спать.
А я, выждав необходимое время, снова подобрался к камню и повторил шоу. На этот раз – без свиста.
Я рисковал. Отруганный соратниками караульщик запросто мог всадить в мой тыл порцию горячего металла. Но он был гордый, этот пакистанец. И не хотел терять лицо. А вдруг это и впрямь мираж. Будь он не только горд, но и хладнокровен, то скорее всего подождал бы полчасика: время, вполне достаточное, чтобы любые ягодицы промерзли до копчика. Но злодей был порядком взвинчен. И обуреваем суеверным страхом. Какая мысль возникла в его мозгу, сказать трудно. Но будить он никого не стал. Для начала – направил на меня не винтовку, а термодатчик. Тот честно показал ему температуру сканируемой «поверхности» – четыре с половиной градуса. Холодно все же. И ветер.
Мозги у злодея тоже порядком приморозило, поэтому он, скорее всего, решил, что это и есть настоящая температура хозяина ягодиц.
Уж не знаю, какие он сделал из этого выводы: решил, что я зомби? Или злой дух? Или – склонный к юмору йети?
Что бы он ни решил, но мужество проявил изрядное: тихонечко встал, отключил сканеры (!), взял под мышку винтовку и, бормоча молитву, двинулся ко мне. Я выждал, пока он приблизился шагов на двадцать, и спрятался. И тихонечко заскулил. Жалобно, жалобно. Не забыв, впрочем, застегнуть клапан комбинезона. Злодей остановился. Некоторое время слушал, потом двинулся дальше. Вокруг было достаточно темно. Длинные изломанные тени лежали на бурых камнях. По одному лишь звуку шагов, по негромкому хрусту и шуршанию я мог безошибочно определить: злодей боится. Сердце его бешено колотилось, дыхание было коротким, хриплым и прерывистым. То есть он старался вообще не дышать, но – не умел.
Я заскулил особенно жалобно, а потом всхлипнул. За миг до того, как злодей обогнул камень. Он смотрел вниз, под ноги. Он жутко трусил, но все равно подсознательно ожидал увидеть что‑то маленькое и несчастное… А я был довольно большим, и внизу меня уже не было. Пока он крался вокруг булдыгана, я успел взобраться наверх…
И обрушился на него, как злой дух – на грешника. Внезапно и беспощадно.
Крепкая шея злодея хрупнула, когда я, ухватив его за голову, резко вздернул ее вверх.
На этот раз «откат» был меньше. Пара минут – и меня отпустило. Осталась только неприятная дрожь и еще большая пустота… А также – штурмовая винтовка и нож.

Убивать их я не стал. Хватит. Пусть с ними земные власти разбираются. Оглушил, спеленал и вызвал по аварийной волне вертушку.

* * *

Через месяц мои сестренки снова отправились в горы: соприкасаться с Высшим. На этот раз их сопровождал взвод горных стрелков – на всякий случай.
Меня с ними не было. Прошло не меньше года, пока восстановилась моя связь с Высшим. Этот год, проведенный в глубоком покаянии, открыл мне многое. И стер все, что еще связывало меня с юностью. Ученик Школы Одаренных Владимир Воронцов умер. Я стал воином. И Мастером Исхода.
Неисповедимы пути Добра.

Глава двадцать пятая
Законное право на насилие

Прошло две недели. То – с попутным ветром, то – на веслах, а когда берег позволял – на «бурлачьей тяге», мы прошли вверх по реке, по моим прикидкам, миль двести–триста. Ванда подтвердила, что ее сплавляли именно по этой реке (других нам и не попадалось), и я был уверен, что двигаюсь в правильном направлении. Речка была довольно судоходной, но дрыхнущая на носу лодки Лакомка отбивала у встречных желание пообщаться. Время от времени нам попадались небольшие селения, но остановок я не делал, хотя мои «кулу» порядком измотались и истрепались. Однако бунтовать пленники не смели. Я пообещал Какаше, что дам им свободу. Когда посчитаю нужным. Не знаю, грела ли эта мысль «самых человечных человеков», но кое‑какую надежду вселяла. Вот и славно. Лишенный надежды мужчина способен на опрометчивые поступки.
Надеялись они не зря. На исходе второй недели мы вышли к довольно большому селению, которое Ванда уверенно опознала. Именно здесь ее загрузили на плавсредство.
Селение действительно было чем‑то вроде перевалочного пункта. Здесь, на отвоеванном у джунглей кусочке земли теснилось около сотни хижин. Здесь также заканчивался (или начинался – с какой стороны посмотреть) великий водный путь на юг. Выше по течению река резко сужалась и мелела, так что плыть по ней лично я не рискнул бы даже на каяке.
Здесь же заканчивался (или начинался) большой путь на север. Едва взглянув на него, я насторожился. Эта довольно‑таки широкая дорога, пробитая (иначе не скажешь) в стене джунглей, была вымощена камнем!
Опыт, почерпнутый мною из истории, говорил, что в период рабовладельческо‑феодальный дороги подобного качества прокладывают исключительно в военных целях.
Меньше всего мне хотелось столкнуться с могучей (судя по масштабам дорожного строительства) регулярной армией рабовладельческого государства.
А если в этом государстве вдобавок заправляют такие, как убитый Мишкой суперэмпат, то мои шансы на успех миссии сразу обнуляются.
Утешило то, что дорогу эту строили давно. Так, во всяком случае, мне сказали аборигены – люди того же роду‑племени, что и мои «человечные человеки». Да и Ванде в ее тяжких странствиях ни разу не встречалось ничего, похожего на регулярные войска.

В селении к нам отнеслись подобострастно. Правда, ради пущего эффекта мы высадились заранее и вступили в поселок, можно сказать, триумфально. Впереди – порыкивающая Лакомка, затем – я с Марфой на плече, на нами – Мишка, на загривке которого восседала Ванда. Мишка согласился на эту эскападу только после моей настоятельной просьбы. Сажать кого‑то на спину для него – признать доминирование всадника. Меня он возил охотно, а вот кого‑то еще…
Следом за Мишкой, цепочкой, вышагивали Какаша с родственниками.
Какаша, кстати, оказался далеко не последним винтиком в здешней иерархии.
Но это выяснилось позже. Первоначально нам было продемонстрировано уже ставшее привычным «падение ниц», а уж потом – щедрое гостеприимство и многочисленные подарки.

Гостиниц как таковых тут не было. Зато имелся дом, в котором размещали наиболее уважаемых гостей. Всем прочим предлагалось располагаться на открытом воздухе. В здешнем климате это нормально.
Как только стало ясно, что драться не придется, я отпустил моих зверюшек в джунгли, а сам торжественно принял почести. И подарки, разумеется. Последними я не забыл поделиться с моими «кулу». Не столько от щедрот, сколько в силу бесполезности большинства даримых предметов. Ну зачем нам с Вандой, к примеру, десять глиняных горшков ведерного объема?
Искренне благодарный за свободу и подарки Какаша устроил нам роскошный ужин. С кулинарными изысками, пахучими пряностями и замешанной с медом пальмовой бражкой.

Этой ночью я отдыхал. Впервые за последний месяц. Расслабился и позволил Ванде устроить маленький сексуальный праздник. На охапках трав, которыми гостеприимные аборигены устлали маты в нашей хижине. И, что особенно приятно, никто не подглядывал за нами из соседних кустов.
Ванда обрушилась на меня со всей мощью юных гормонов и изощренной техникой женщины, родившейся в свободном от запретов Запад‑Европейском округе Центральной Сибири.
Лично я предпочел бы поменьше техники и побольше Искусства. Утонченная близость восстанавливает силу Одаренного очень даже неплохо. Лучше нее только Любовь.
Но выбора у меня не было. Да и порция пусть даже «грубой» энергии – лучше, чем ничего. Энергии, однако, не было никакой. Ни грубой, ни тонкой. Телодвижения и гормональный шторм. Ничего более.
Развлечения ради я обучил Ванду нескольким па из тантрических храмовых танцев, которыми наслаждался на Земле‑Исходной. Получилось неплохо. Но – столь же бездуховно.
Кажется, я начал понимать, почему мои зверушки относятся к Ванде без симпатии.
Вот одна из основных проблем омоложения Исходом. Обновляется тело, но не душа. Впрочем, раз Ванда оказалась в состоянии последовать за Пророком, значит, и она небезнадежна.

Утром нас разбудил один из «кулу». Завтрак принес.

Через полчасика мы с Вандой отправились купаться. Купались мы выше по течению, в заводи, образованной водопадом. В непосредственной близости от рушащегося с гор потока. Немного шумно, и вода холодновата, зато нет крокодилов.
В селение Ванда вернулась одна. Я остался помедитировать у летящей воды. Граничные состояния очень благоприятны для восстановления сил, а смешение воздуха и воды мне особенно симпатично.
Погружения не получилось. Вернее, едва я «окунулся» в Сущее, как тут же почувствовал, что моя спутница угодила в неприятности.

Это было просто совпадение. Вероятность того, что в «транспортный узел», которым был наш поселок, придет именно сегодня именно тот караван, который полгода назад вез Ванду вниз по реке, была совершенно ничтожна. Но лишь закоренелый атеист (говорят, на Земле‑Исходной такие еще остались) полагает, что миром управляет хаос. Я же должен был помнить, что люди «притягивают» друг друга.
Кто кого «притянул», сказать трудно.
Так или иначе, но караван торговцев вошел в поселок как раз тогда, когда Ванда в одиночестве брела вдоль дороги.
Не узнать ее не могли. Ванда была единственной блондинкой, которую я здесь встретил.
– Вэй! – воскликнул один из торговцев, увидев Ванду и спрыгнул с повозки. – Стоять, безмозглые! – скомандовал он «упряжным». – Ты глянь, Кулак! Она все‑таки сбежала!
Ванда оглянулась – и пронзительно взвизгнула.
– А ну хватай ее! – заорал торговец.
И началась веселая охота. Длилась она не очень долго. Когда я подоспел, четверо торговцев уже раскладывали Ванду на сене, а десятка два «упряжных» столпились вокруг, пуская слюни и завидуя.
«Упряжных» я раскидал в считаные мгновения. Они даже не сопротивлялись. Рабам – не положено. Зато торговцы отреагировали храбро и энергично.
Оставили Ванду в покое и похватались за ножи.
Дрались они прилично: умело и слаженно. Одному даже удалось поцарапать мою ногу… Прежде чем я сломал ему челюсть.
Я бы их всех покалечил, если бы не подоспел Какаша и не заорал так, что перекрыл даже визг Ванды.
Торговцы шарахнулись от меня, как от тираннозавра, и застыли. Я убедился, что мои труды не пропали даром: один придерживал сломанную руку, другой – челюсть, у третьего – вся рожа в крови и нос набок. Только четвертый, самый проворный, отделался разорванным ухом. Им здорово повезло, что мне нельзя убивать.
Какаша рухнул мне в ноги и униженно забормотал. Я поспешно промыслил , что все в порядке. Появление разъяренных Лакомки и Мишки – уже перебор.
Тем более что мои недавние противники незамедлительно последовали примеру Какаши и заелозили бородами по земле.
Ванда перестала вопить, проворно вскочила и, не потрудившись надеть передник, принялась злобно пинать насильников. Те кряхтели и ухали, но лбов от земли не отрывали.
Я дал Ванде спустить пар (большого урона босая необученная девчонка нанести все равно не сможет), а потом устроил правеж. Какаша выступал посредником и адвокатом. Роль благожелательной публики играли местные жители.
Как выяснилось, осознанного криминала в действиях торговцев не было. Увидев гуляющую на свободе проданную рабыню, они сделали однозначный вывод: «сбежала».
Всё дальнейшее тоже происходило в рамках местной законности. Беглую собственность следовало поймать и возвратить владельцу. За вознаграждение. Или не возвращать. Что с воза упало, то пропало.
То что у Ванды есть хозяин (я), они не знали, потому что никаких клейм и прочих особых знаков, сообщавших, что у рабыни появился постоянный хозяин, на девушке не имелось. Да и поведение ее было, мягко говоря, неправильным. Ей достаточно было сказать, что она принадлежит слуге Маххаим (да хоть кому угодно, лишь бы имелся настоящий хозяин!), и инцидент был бы исчерпан. А она попыталась удрать, тем самым утвердив купцов в мысли, что она – беглая.
Я тоже повел себя неверно. Мне достаточно было лишь объявить о том, что рабыня – моя, и мне бы ее тут же отдали. Ну, может, попросили бы подарок за поимку.
Впрочем, и купцы дали маху. Начали они погоню за Вандой на дороге (свободная территория), а изловили бедняжку уже на земле поселка. Увлеклись, ясное дело. А поселок – это уже юрисдикция местного самоуправления. То есть, с точки зрения местного законодательства, это что‑то вроде ситуации, когда бесхозная курица вбегает в чей‑то курятник. Тот, кто эту курицу туда загнал, уже не имеет права ее слопать.
В общем, мы разошлись миром. Купцы принесли извинения. В том числе – материальные. Одна из повозок перешла в собственность поселка. Поселок, в свою очередь, преподнес повозку мне. Какаша подсуетился. Он знал, что мне нужен колесный экипаж. И еще он очень, очень хотел от меня избавиться.
Я его понимал. Наше общество не принесло ему ничего хорошего.
В придачу к повозке мне попытались всучить «упряжных» мужиков, но я отказался. Ну да, в этом мире тягловая сила – исключительно двуногая, но меня это не касается. У меня есть Мишка, который силой и выносливостью может посоревноваться с любой лошадью.

Глава двадцать шестая
Спровоцированное нападение

Долгая дорога через джунгли. От селения к селению.
От идеи использовать Мишку в качестве тягловой силы пришлось отказаться. Лакомка и медведь делали нашу группу слишком заметной, а это было мне совсем ни к чему. Там, где есть дороги, есть и государство. И хотя с тех пор, как Мишка прикончил Маххаим, я нигде не встретил ни «таможни», ни стражи, ни иных представителей высшей власти, это не значило, что их не существует. То, что придорожные селения не платили налогов (по крайней мере, я так понял), тоже ни о чем не говорило. Возможно, поддержание дороги в приличном состоянии и было «податью» аборигенов. Я не раз наблюдал, как они этим занимаются. Не такая уж простая задача при здешнем буйстве растительности.
Дотошно разбираться в структуре местного социума я не собирался. Некогда и ни к чему. Однако кое‑какие меры предосторожности принять следовало. В том, что вести о наших безобразиях обгонят нас, я очень сомневался, полагая (ошибочно, как выяснилось позже), что самым быстрым способом связи в этом мире являются человеческие ноги. Однако такая команда, как у меня, привлекала слишком много внимания. Внешнее сходство Лакомки с местными «властями» могло обмануть только простонародье. Как показал печальный опыт, настоящий Маххаим с легкостью отличал собрата от моей пантеры. И то, что нам удалось с ним справиться без потерь, я рассматривал как чистое везение.
Словом, после очередного «парадного» въезда в новое селение я решил, что с этим пора прекращать. И в следующее селение прикатил повозку сам. Была у меня мысль вообще от нее избавиться, но, во‑первых, у меня накопилось много небесполезного барахла, во‑вторых, Ванда была малопригодна для длительных пеших переходов.
Но таскать повозку самому значило понизить боеспособность группы. Да и утомительно это. Пришлось нанять пару «рикш» (слово, запомнившееся мне еще с Земли‑Исходной), которые без напряга, бодрой рысцой, преодолевали за день километров тридцать–сорок, отделяющих одно селение от другого.
Мишка и Лакомка следовали параллельным курсом, присматривая за мной из джунглей, а заодно отгоняя от нас крупных хищников: леопардов и серо‑черных гривастых львов, размерами не уступающих уссурийскому тигру. Будь Лакомка одна, ей пришлось бы непрерывно драться: каждый зверь, как водится, «держал» собственные охотничьи угодья. Но при виде тяжеловеса Мишки даже самые храбрые львы отказывались от мысли «построить» Лакомку и присоединить ее к своему гарему.
На людей местное зверье не охотилось. Во всяком случае, систематически. Но аборигены, которые возили мою повозку, к передрягам были готовы: каждый имел при себе крепкое копье с широким обсидиановым наконечником. Наконечники были привозные и мало уступали бронзовым. Разве что были более хрупкими. Я тоже был начеку, потому что в случае нападения рассчитывал обойтись без моих зверушек. Не хотел нарушать режим конспирации. Сейчас мы с Вандой стали куда больше похожи на местных. С помощью орехового сока мы покрасили волосы в радикально черный цвет и основательно загорели. Я очень надеялся, что дней через тридцать–сорок доберусь, наконец, до места бывшей колонии и, взяв ее за отправную точку, начну раскручивать клубок. Кто же все‑таки убил тебя, Пророк Шу Дам? Не верю, что такое под силу даже дюжине Маххаим…

Первые неприятности я накликал сам. Слишком хорошо замаскировался. Настолько хорошо, что показался заманчивой добычей местному криминалитету. Хотя почему, собственно, криминалитету? В первобытных обществах закон «кто силен, тот прав» еще никто не отменял.
Спали мы с Вандой в гостевом доме. С полным комфортом на ложе из трав, сладко попахивающих ароматным дымком. Аборигены постарались – вывели насекомых. Правда, и я проявил неслыханную щедрость. «Мелочь» у меня закончилась и я расплатился целой железной чешуйкой. Правда, за ту же цену еще припасы купил и арендовал новую тройку «рысаков».
Взяли нас с Вандой тепленькими. Прямо посреди любовных игр. Моя оплошность. Я уже настолько привык к безопасности, что недопустимо расслабился.
Церемониться со мной не стали. Один тихонько откинул полог, второй тихонько замахнулся и метнул копье. Прямо в мою широкую спину. Бросок был хорош, мишень – тоже. Не будь мои косточки генетически модифицированы до крепости бараньего рога, лопатку пробило бы насквозь – и моему сердечку конец. Аналогичный результат был бы, будь наконечник не из обсидиана, а из металла местных денег.
Но хрупкий обсидиан при ударе расслоился, наконечник скользнул по кости, и копье застряло в закаменевшей мышце.
Тем не менее мало мне не показалось. Болевой шок, много крови, пронзительный визг Ванды…
Злодеи (их было четверо) ворвались в хижину в полной уверенности, что дело сделано.
Один из них пинком сбросил меня на пол и вознамерился попользоваться Вандой. Другие кинулись наперегонки обшаривать мои вещи.
Сексуальная озабоченность и несвоевременная жадность сыграли с налетчиками дурную шутку. Им следовало немножко повременить и перерезать мне горло в те мгновения, когда я, беспомощный, валялся на травке. Но они подарили мне несколько секунд, я вынырнул из шока…
Еще через несколько секунд все было кончено.
Я слабо понимал, что делаю. Скорее, в те мгновения действовал не я, а мой натренированный на поражение организм. Организм же, понимая, что ему осталось немногим больше минуты (потом потеря крови и тяжелая рана возьмут свое), сделал все быстро и эффективно.
Слишком эффективно.
Души четверых разбойников покинули тела. Слабенькая связь с Сущим оборвалась, накрыв меня «откатом», поглотившим последний резерв сил и швырнувшим меня обратно в беспамятство.

Когда в хижину, несколько минут спустя, явились местные жители (к коим принадлежали, как выяснилось позже, и четверо покойных), их глазам предстала замечательная картина кровавого побоища, валяющийся в отключке победитель и истошно верещащая Ванда.
Тут бы мне и конец.
Добить меня было проще, чем раздавить червяка.
И аборигены непременно бы это сделали, потому что очень сильно обиделись за родственников.
Меня спасла вовремя появившаяся Лакомка. Очень сердитая Лакомка.
И трупов стало впятеро больше. Невозможно представить, на что способна модифицированная пантера, пока не увидишь это собственными глазами.
Ванда, которая видела, – поседела. Правда, выяснилось это позже. Когда сошла краска с волос.
К счастью, в хижине и около нее были одни мужчины.
К счастью, у моей пантеры была остро развита интуиция. Вернее, звериное чутье. Задержись мы в поселке хотя бы на час…

Но мы не задержались. Моей заслуги в этом не было. Подгоняемая Лакомкой Ванда быстренько собрала наши вещи. Совместными усилиями стодесятикилограммовый мешок, в который превратился великолепный Мастер Исхода, кое‑как взгромоздили на спину Мишке. Туда же отправилась Ванда, в задачу которой входило следить, чтобы я не сверзился наземь.
И мы побежали.
Не знаю, кто надоумил Лакомку. Не исключено, что, однажды побывав под властью Маххаим, она научилась чуять их за километры. Ничем другим я не могу объяснить то, что бежали мы не просто так, а сложнейшим маршрутом, путая и пряча следы.
Лакомка вела нас – и у нее получилось. Когда я очнулся, врагов поблизости не было. Даже увязавшегося за нами грифа отогнала Марфа. Ванда по собственному почину очистила мою рану, обработала ее как умела (главным дезинфицирующим средством выступала слюна Лакомки) и перевязала. Основам медицины учат всех Уходящих.
Я провалялся в беспамятстве около суток. Когда очнулся – опечалился. Уже наметившийся контакт с моими зверушками начисто пропал. Я опять был «глух».
Когда я пришел в себя, Ванда заплакала. Она очень боялась, что я умру. Рана выглядела ужасно. В рваном разрезе длиной в ладонь пузырилась желто‑белая слизь, а жар от нее чувствовался на расстоянии нескольких сантиметров.
Но на самом же деле всё было не так плохо. Это работали мои лейко– и прочие циты. Они вовсю трудились, убирая лишнее (в том числе чешуйки обсидиана, которые упустили ноготки Ванды) и сращивая разорванное. Легкое было не задето, лопатка не хрустнула. С остальным мой обученный на физиологическом уровне организм справлялся быстро. Даже сломанную ногу я срастил бы за пять‑шесть дней. Я выжил бы даже с пробитым легким, если второе было бы в целости. Вот рана в сердце – да, это меня бы убило.
Ванда напоила меня родниковой водой, принесенной в бамбуковом стволе, а Лакомка накормила чьей‑то сырой печенкой, принесенной в зубах. Печенка была еще теплой и по вкусу напоминала свиную. Я опасался, что она может быть человеческой, но Ванда меня успокоила. Лакомка еще вчера поймала какую‑то местную свинку, переломала ей ноги и оставила в качестве живого запаса пищи. Ванда ужасалась ее жестокости, но это была глупая жалость. Всё равно что обвинять человека, отбивающего мясо, прежде чем его поджарить. Лакомка знала, что мне понадобится, когда я очнусь.
Через два дня я встал на ноги. Через пять – окреп достаточно, чтобы отправиться в путь на Мишкиной спине.
Недалеко. Примерно в десяти километрах располагалась лесная деревенька.
Там мы с Вандой провели две недели, пока моя рана не зажила окончательно.
Ее жители были сущими дикарями. Типичное племя первобытных охотников‑собирателей. К нам они отнеслись радушно. Лакомка с Мишкой в селении не показывались, но аборигены их, несомненно, видели (по крайней мере – следы) и – по сути дела обоснованно – посчитали нас с Вандой то ли колдунами, то ли лесными духами. Их шаманка, скрюченная, как древесный корень, беззубая бабка, «просканировала» нас и вынесла положительный вердикт. Мы не враги. Очень умная бабулька. Обижать нас было небезопасно.

Глава двадцать седьмая
Насыщенная жизнь первобытного общества

Через две недели я обследовал собственный организм и решил, что пора двигаться.
Но Ванда неожиданно воспротивилась.
– Скажи мне, Володя, куда мы все время бежим? А главное – зачем?
– Не понял? – удивился я. – Что значит – куда и зачем?
– То и значит. Почему бы нам не остаться здесь, с этими милыми дикарями? Они нас уважают. С твоими животными (меня покоробило, но – смолчал!) мы здесь в полной безопасности. Почему бы не подождать, пока твои способности восстановятся, а потом убраться с этой планеты?
– Куда именно? – поинтересовался я.
– Как – куда? – теперь удивилась Ванда. – Домой, конечно! Ты же – Мастер Исхода!
– А как же ваша колония? Люди, с которыми ты ушла в Исход? Что будет с ними?
– Откуда я знаю? – Ванда пожала шоколадными плечиками. – Наверняка большинства уже нет в живых, а остальные… Интересно, как ты их найдешь? Ты и на меня‑то наткнулся случайно. Чистое везение, что нам удалось сбежать. Второй раз такое уже не получится. В конце концов, почему мы должны о них заботиться? Они взрослые люди и сами выбрали свою судьбу, когда ушли в Исход.
– Может, и так, – не стал я спорить. – Но ты забыла, зачем пришел на эту Землю я. Мой долг – помочь колонии. И разобраться, как и почему погиб ваш Пророк.
– Мальчик мой, – выпятив нижнюю губу надменно произнесла Ванда, – что ты знаешь о долге?
Надо же! Всего две недели в покое и относительной безопасности – и у нас уже такое самомнение.
– Девочка моя, скажи, пожалуйста, сколько лет тебе было, когда ты ушла в Исход? – осведомился я.
– Достаточно, чтобы разбираться в жизни получше тебя!
Ух ты, какие мы важные!
– Жаль, что у меня нет зеркала, – я усмехнулся.
– При чем тут зеркало?
– Чтобы ты увидела свою юную мордашку и вспомнила, что внешность может быть обманчива. Угадай, моя прелесть, сколько Земель должен сменить Мастер Исхода, прежде чем ему предложат дело вроде моего? Так что насчет опыта ты ошибаешься. Но у тебя есть полное право не следовать за мной. Ты – взрослый человек, а я не твой Пророк. Хочешь остаться здесь, с этими милыми дикарями – оставайся. Хотя должен тебя предупредить: когда я с моими животными покину это безопасное место, его обитатели могут показаться тебе далеко не такими милыми. Если ты обратила внимание, бездельников среди них нет. И вряд ли они станут тебя кормить задаром. Убить они тебя, конечно, не убьют, но замуж выдадут, это точно. Скорее всего – за сына здешнего вождя. По‑моему, ты ему приглянулась. Да и он тебе, как мне кажется, не противен.
– Симпатичный мальчик, – согласилась Ванда. – А ты что, ревнуешь? Вот уж не думала, что у нас с тобой романтические отношения.
– Никакой романтики, – подтвердил я. – Исключительно оздоровительный секс.
– Ты не обижайся, – Ванда положила руки мне на плечи, заглянула в глаза, заплескала ресницами, сделала губки бантиком. – Ты очень хороший. И в сексе, и вообще…
– Ты – тоже, – сказал я и погладил ее по голове. – Но если у тебя нет желания провести свою вторую жизнь среди этих милых дикарей, тебе придется пойти со мной. Потому что выбора у тебя нет.
– Как нет? – Она даже отстранилась. – А Исход? Ты же Мастер? Насколько я знаю, тебе требуется около двух лет, чтобы восстановить свои силы, но два года вполне можно пожить и здесь.
– Можно, – согласился я. – Допустим, ты меня убедила. Мы остались здесь на два года. А потом?
– Потом мы вернемся домой, я же сказала!
– Потом я вернусь домой, – поправил я свою многоопытную подружку. – А ты останешься здесь.
– Почему? Неужели ты меня бросишь? – возмутилась Ванда.
– Нет, это ты меня бросишь.
Некоторое время я с удовольствием наблюдал за ее ошарашенным личиком, потом великодушно пояснил:
– Я – Мастер. Но не Пророк. По крайней мере – не твой Пророк. И увести тебя в Исход я не смогу.
– Почему ты так решил?
– Потому что, будь я твоим Пророком, ты бы ни на секунду не усомнилась в том, что все, что я делаю, – правильно. Или ты забыла, как ушла вместе с Шу Дамом? Так попробуй вспомнить.
Ванда задумалась… Потом нехотя кивнула:
– Ты, наверное, прав. Шу Дам – особенный, он такой…
– Он был таким, – жестко произнес я. – Теперь он, скорее всего, мертв (нет смысла скрывать очевидное), а я – не он. Поэтому тебе стоит привыкнуть к тому, что домой ты не вернешься. Никогда.
Алые губки молоденькой девушки задрожали… Но под внешностью юной красотки скрывалась матерая, битая жизнью тетка. Она справилась.
– Ты уверен, что наш Пророк мертв? – тусклым голосом спросила Ванда.
– Теперь – да, – пришлось соврать мне. – Будь он жив, я бы это почувствовал. Ну так что ты решила?
Больше она не колебалась:
– Я пойду за тобой, куда ты скажешь. И буду делать всё, что ты скажешь. Я буду очень стараться – и тогда, может быть, ты станешь моим Пророком.
«Это вряд ли», – подумал я.
Если бы Любовь или Веру можно было обрести одним лишь правильным и разумным поведением, насколько лучше стал бы мир. Но разочаровывать подружку не стал. В конце концов, на этой Земле она – самое близкое мне существо. После моих зверей, разумеется.

* * *

Это была одна из тех тварей, которых я условно окрестил «львами». Черногривые бестии, покрупнее моей Лакомки. В отличие от львов, которые водились в степных районах Центральной Сибири, эти звери жили не «гаремами», в одиночку или парами. В данном случае это была пара. Самец и самка. Как потом выяснилось, самцу не повезло. Он серьезно поранил заднюю лапу. А у самки как раз образовалось несколько детенышей. Живности в джунглях полно, вот только вся эта живность совсем не хочет быть съеденной, а прокормить в одиночку аж три (детенышей можно считать совокупно в одну единицу) желудка самке было непросто. Надо полагать, с голодухи хищница пошла на криминал: ворвалась ночью в деревеньку, разворотила тростниковую стенку одной из хижин и унесла женщину. На следующую ночь история повторилась. На сей раз жертвой стал паренек лет двенадцати, причем произошло это буквально в двадцати шагах – в соседней хижине. Однако, когда я, отреагировав на вопли и рычание, кинулся на помощь, четвероногой убийцы и след простыл. Может, и к лучшему. С почти игрушечным копьецом бросаться в одиночку на двухсоткилограммового хищника – верный способ угодить к нему на обед.
Я знал, на что способна Лакомка. А эта тварь ей мало чем уступала. Во второй хижине было семеро мужчин. Двое из них умерли на рассвете, третьего местная шаманка обещала спасти. Остальные просто не успели поучаствовать в драке.
Утром все боеспособные мужчины селения (числом тридцать два человека) вооружились и отправились мстить. Вернулось двадцать девять. Трое остались у логова хищников. Их задавил внезапно возникший за спинами охотников лев. Поврежденная лапа мешала ему охотиться, но убивать он мог и оставшимися. Трое погибли, остальные бежали. Одним из троих оказался тот симпатичный юноша, который заглядывался на Ванду.
В деревне наступил траур. Даже то, что в следующую ночь хищница не появилась, никого не обмануло.
Племя нашло крайнюю. Старенькую шаманку. Вождь, здоровенный детина (там, у логова, он первым бросился наутек, несмотря на то что один из погибших был его сыном), почуял, что его авторитет пошатнулся, и объявил, что это не звери, а злые духи, потому биться с ними невозможно. А контакт с духами – это по части бабушки‑шаманки. Еще этот гад недвусмысленно намекнул, что причина недовольства духов – мы с Вандой.
У меня было большое искушение набить ему морду, но проблему это не решало.
Честно говоря, этих людей было жалко. Львица теперь будет приходить регулярно. Пока не съест всех. Обычно хищники с людьми не связываются. Но как только выясняется, что человек – очень легкая добыча, ситуация резко изменяется. По уму, всем жителям деревни следовало сниматься с насиженного места и уходить куда‑нибудь подальше. Но покинуть «свою» территорию им было непросто. А тут еще вождь заявил, что кушают их «злые духи». От гнева духов бежать бесполезно. Их следует умилостивить. Как – вопрос шаманки.
Это было не мое дело. Разумнее всего для меня было покинуть деревню. Тем более, я все равно собирался уходить. Но – совесть! Они приняли нас, кормили‑поили, выделили лучшую хижину…
– Я избавлю вас от беды, – пообещал я аборигенам. – Но придется делать то, что я скажу.
Вождь попытался что‑то вякнуть – почуял, что я покушаюсь на его власть, но общественность его не поддержала. И бабка‑шаманка высказалась в мою пользу. Куда бы она делась. Доплющивать вождя я не стал. Здоровеный бык, пригодится.
Для начала я произвел разведку. Сбегал к логову.
Найти его было несложно. Мишка отлично «держит» след.
Место львы выбрали качественное. Непролазные заросли в самой чаще. В зарослях условная тропа, достаточная, чтобы я мог пройти пригнувшись.
По тропе этой ходили только львы. Неудачливых охотников мы обнаружили на подходе. Их тщательно обглоданные останки лежали поблизости.
Наше появление не осталось незамеченным.
Приветственная делегация появилась незамедлительно. Первым – лев. За ним – подружка.
Лев заметно прихрамывал на заднюю лапу. Львица чувствовала себя неплохо. Брюхо туго набито плотью бедняг‑охотников. Сосцы отвисали: как я и думал, у нее были детеныши.
Лев держался храбро. Рычал, грозно махал лапой. В драку не лез.
Мишка стоял спокойно. Даже не скалился. Он был минимум вдвое крупнее льва. Мы с Лакомкой на его фоне просто терялись, хотя Лакомка была ничуть не меньше львицы.
Я не сомневался, что моя пантера с ней справится. А уж льва Мишка задавит точно.
Но в такой драке мои зверушки (не говоря уже обо мне) могут получить серьезные раны…

Мы отступили.
Прежде чем пустить в дело мускулы, человеку, если есть такая возможность, следует использовать мозг.

Первым делом я велел организовать наблюдательные пункты. На деревьях. Эти звери и сами неплохо лазали, но изрядный вес накладывал свои ограничения: не всякая ветка выдержит два центнера.
Затем я велел наготовить факелов. Нефти в моем распоряжении не было, зато нашлась подходящая смола. Вопреки устоявшемуся мнению, животные не боятся огня, если тот не угрожает им непосредственно. Но получить факелом по морде никому не понравится.
Первые несколько ночей прошли без тревог. Мое доморощенное войско едва не расслабилось. Я не позволил. Вождю, который выступил зачинщиком команды «отбой», я с большим удовольствием набил лицо. Быстро, больно и не травматично. Но – впечатлило. Не ожидал здоровяк от меня такой прыти. Никто не ожидал. Через пару минут вождь очухался. И больше не вякал. Травм он не получил, но больно ему было – о‑о‑очень! Я умею, когда надо.
Львица появилась на пятую ночь.
Караульщики заметили ее, только когда она выбралась на освещенную местной луной площадку. Но тревогу сторожа подняли вовремя, и через несколько мгновений хищница оказалась в кольце орущих и размахивающих факелами людей.
Львица заметалась в панике. Попыталась броситься на прорыв. Аккурат на меня. Я ее спровоцировал, убрав факел за спину. И получила по сусалам. Чуть‑чуть – потому что успела отпрянуть. Но усы я ей подпалил. Если бы в этот момент рядом оказалась команда Меченой Рыбы – тут бы растерявшейся львице и конец. Но лесные жители были подготовлены много хуже охотников за яйцами, и момент был упущен. Львица совершила великолепный прыжок через голову одного из загонщиков и удрала.
А в деревне наступило всеобщее ликование.
Я дал им немного порадоваться, а потом испортил праздник заявлением о том, что до полной победы еще далеко.
Голод – не тетка. Голод – дядька. Причем дядька очень злой.
В том, что львица вернется, я не сомневался ни секунды.
Но у меня была идея.

Яму копали всей деревней. А колья я изготовил сам – из бамбуковых стволов подходящего диаметра.
Теперь нужна была приманка. Домашних животных у деревенских не было. Полдюжины шакалов, болтавшихся около деревни, сойти за домашний скот никак не могли. Но тут как раз один из местных охотников раздобыл обезьяну с детенышем. Обезьяну он убил, а детеныша притащил с собой – в качестве консервов. Детеныш был экспроприирован, накормлен молоком (женским), чтоб не помер раньше времени, и привязан над замаскированной ямой. Чтобы вывести львицу на цель, я использовал тушку свежезабитого грызуна размером с годовалого подсвинка. Это тоже пришлось делать самостоятельно. Никто из деревенских, даже храбрящийся вождь, не рискнул приблизиться к логову.
Впрочем, в отличие от деревенских я мало чем рисковал, потому что со мной прогулялся Мишка.
Пока я занимался общественно полезным делом, вождь попытался посягнуть на Ванду. Наверное, хотел самоутвердиться. На свое счастье, он не рискнул прибегнуть к насилию, а ограничился рекламой, выразившейся в снятии набедренника, демонстрации рабочего инструментария, и словестной агитацией – описанием того, какие хорошие от него, вождя, рождаются детишки.
Получив категорический отказ, вождь немножко удивился (в деревне отказывать ему было не принято) и отбыл, пообещав вернуться ближе к вечеру, когда станет точно известно, что львы меня слопали.
Возвращаться ему не понадобилось. Я сам к нему пришел и устроил герою‑любовнику еще одну взбучку. Причем в присутствии его четверых женщин, три из которых тут же выразили готовность переселиться в мою хижину.
Я вежливо отказался.

Львица пришла, едва стемнело. Прокралась по кровавому следу, увидела обезьянку (ее истошные вопли были слышны километра за три), подумала немного… И прыгнула.
Обезьянка сумела увернуться. Львица – нет.

Я прожил в деревне еще восемь дней. За это время лев слопал собственных детенышей, окончательно оголодал – и приковылял к деревне самолично. Тут его и убили. Истыкали копьями так, что он стал похож на кактус. Я в этом поучаствовал совсем чуть‑чуть. Мое копье было первым и попало в переднюю лапу. Вообще‑то я целил в шею, но и лапы оказалось достаточно. Без двух лап лев практически растерял боеспособность.
Львиная шкура оказалась безнадежно испорченной, уцелел только хвост. Я сделал из него (из его шкуры, само собой) неплохой пояс.

На следующее утро мы отправились в путь.

Глава двадцать восьмая
Потеря

Сытая Лакомка устроилась рядом с Вандой и принялась вылизывать ее ноги. Начала со ступни, потом – выше, выше… Вылизывала Лакомка неторопливо и тщательно. Сравнительно деликатно. Язык моей кошки – настоящее чудо. Он может сдирать мясо с костей, а может слизнуть соринку с глаза. В данный момент язык работал в режиме мягкой санитарной обработки. Дай Лакомке полчаса – и она вылижет тебя целиком, да так чисто, словно ты в бане побывал. Я в какой‑то миг даже порадовался, что Лакомка прониклась к Ванде добрыми чувствами. Пока не заметил, что тяжелая лапа кошечки лежит на Вандином бедре и время от времени выпускает коготки. А коготки у Лакомки такие, что могут одним движением пропороть замечательное Вандино бедрышко до кости. Или вырвать из него кусок в полкило весом.
Ванда сидела ни жива ни мертва, а Лакомкин язык уже подбирался к паху женщины. Пантера с довольным ворчанием «подтирала» следы наших с Вандой утренних игр и, само собой, прекрасно понимала, какие чувства вызывает у бедной девушки. Лакомка развлекалась. Подшучивала, если можно так выразиться. У моей кошечки отменное чувство юмора. Но – специфическое. Кошачье. Откусить у мышки лапки – и поглядеть, далеко ли она уползет. Так уморительно…
– Лакомка! – рявкнул я.
Пантера покосилась на меня, лизнула напоследок – на этот раз прямо в промежность, поддав носом кожаный передник, и одним грациозным прыжком оказалась рядом со мной.
Я взял ее за пушистые «бакенбарды», глянул в желтые, хитрые, прищуренные глазки:
– Не делай так больше, – попросил я очень проникновенно. – Она – в нашей стае. Поняла?
Лакомка фыркнула. «Ладно уж, я не стану есть эту глупую самку. Исключительно ради тебя, потому что ты – главный и я тебя люблю!»
Дернув головой, она выскользнула из моих пальцев, лизнула меня в губы, подобрала оставшуюся с обеда кость и принялась ее грызть. Демонстративно. Чтоб глупая самка видела и боялась.

По‑своему Лакомка была права. В нашей стае Ванда была лишней. Пользы от нее не было ровно никакой. Разве что секс, но без него я мог и обойтись. Тем более что во время примитивного совокупления бездарно растрачивались силы, необходимые на восстановление моего Дара.
А вчера она по‑глупому повредила ногу.
Насколько серьезно, я определить не мог. Но она так охала и стонала, что пришлось посадить ее на Мишку. Надо ли говорить, насколько снизилась боевая мощь нашего отряда? Да и Мишка был очень недоволен.
Зато освобожденная от необходимости двигаться, Ванда непрерывно болтала. Все мои попытки ее заткнуть оказались тщетными. Полезной информации в этом словесном потоке было – чуть. Она либо жаловалась, либо строила модели будущего. Совершенно бредовые. По‑моему, ей было всё равно, о чем говорить. Я мог бы рявкнуть на нее (Мишка весь день поглядывал на меня с надеждой), но мне было неудобно. Я понимал: болтает она потому, что ей страшно. Ей очень хотелось мне угодить. Ванде, неглупой женщине, нетрудно было догадаться, что она обуза. Что я бы рад от нее избавиться. Она старалась меня развеселить. Она старалась быть полезной. Или хотя бы приятной. И знала только один проверенный способ доставить мне удовольствие. Поэтому я очень скоро перестал понимать, где кончаются элементарные потребности юного тела и начинается меркантильное желание привязать меня единственно доступным способом. И проверить это было невозможно. Даже мою полуорлицу Марфу я чувствовал намного лучше, чем Ванду.
Но бросить ее было нельзя. Бесчеловечно. Поэтому приходилось терпеть. И мне, и зверушкам. И следить, чтобы ревнивая Лакомка ее тайком не придушила.
Кстати, Лакомка была единственной, кто был способен Ванду заткнуть. Один пристальный взгляд – и Ванда немела от ужаса.
Из‑за этого страха я вынужден был постоянно держать Ванду при себе. Ей почему‑то втемяшилось в голову, что Лакомка хочет ее съесть. Лакомка, естественно, об этом знала. Эмпатия у нее была – на уровне. Знала – и вела себя соответственно. Похоже, надеялась, что Ванда помрет от страха. Или я сам придушу бесполезную трусливую самку.
Я пытался научить Ванду полезным навыкам. Например, выпутывать из шерсти Мишки колючки и насекомых, но оказалось, что у девушки слишком слабые пальчики.
Вдобавок нам пришлось снова выйти на дорогу. Передвигаться в зарослях с Вандой на холке Мишка не мог. То есть он бы, конечно, мог, но – до первой низкой ветки или колючих зарослей. Дальше он бежал бы уже без наездницы. К Ванде он относился примерно так же, как Лакомка. Но, будучи куда большим пофигистом, неприязнь свою не демонстрировал.
Когда нога у Ванды перестала болеть, мы все равно продолжали двигаться по дороге. Вдвоем. Мишка и Лакомка пробирались отдельно, по звериным тропам. А поскольку джунгли есть джунгли, иногда они удалялись от тракта довольно далеко.
Хотя нет, я неправ. Определенная польза от Ванды все‑таки была. Она владела азами мнемотехники и с трудом, но вспоминала время от времени места, по которым мы шли. Следовательно, шли мы правильно. Оставалось только надеяться, что Ванда не врет. С нее станется…
Но выглядела она весьма привлекательно. Почти все встречные торговцы (мы встречали по два‑три каравана в день) предлагали мне продать им (на время или насовсем) ее женские прелести. И очень удивлялись, когда я отказывался. Некоторые даже сердились, но я нашел замечательное успокоительное для самых ретивых. Стоило мне начать поигрывать кистью львиного хвоста, как боевой задор улетучивался. И очень многие задавали вопрос, откуда у меня этакий экзотический пояс. Я вежливо, но с достоинством пояснял, что мне понравилась кисточка.
А как же лёва? – спрашивали меня. А лёве кисточка тоже нравилась, отвечал я. И что же? – интересовались любознательные.
Я пожимал плечами, поглаживая черную кисть с твердым когтем внутри.
Засим мы вежливо расставались.
Торговцы – люди храбрые и сильные. Думаю, что вшестером‑всемером они могли бы завалить местного льва. Но потери личного состава среди охотников были бы не менее пятидесяти процентов. Так что здравомыслие побеждало и мы, вежливо раскланявшись, отправлялись каждый в свою сторону.
А вот в селения мы больше не заходили. На всякий случай. Пищи нам хватало: фрукты на деревьях (Мишка безошибочно опознавал съедобные), свежая дичь, ключевая вода… Много ли человеку надо, чтобы восстановить силы?

– …Прогресс, – вещала Ванда, проворно перебирая ножками, чтобы не отстать. – Мы могли бы принести на эту планету цивилизацию. Скотоводство, земледелие, технические достижения…
Я с ней не спорил. Со скотоводством у аборигенов, верно, как‑то не сложилось. Жаль, конечно. Я бы не отказался от пары лошадок. Но аборигенов тоже можно понять. Плотность населения здесь явно очень низкая, а еды – выше крыши. Зачем специально разводить оливы, если они неплохо растут и сами по себе? И с технической мыслью тоже все обстоит неплохо. Колесо вон изобрели. Не говоря уже о подъемнике, который я развалил. И плавсредства здесь неплохие. А что касается лошадиных сил, то человек, конечно, лошади уступает. Но, коли нет проблем с пищей, три‑четыре раба вполне заменят тягловую и верховую скотинку. Да можно и своими‑двоими обойтись.
Вот местные и обходились.
Впрочем, как выяснилось, не все.
Если бы не Марфа, мы бы попали в скверную переделку.
Когда моя птичка внезапно ринулась вниз, плюхнулась на дорогу и принялась всполошенно орать, я понял, что дело нечисто: схватил Ванду в охапку и убрался в заросли.
Опаньки! А я еще думал, что в этом мире нет «кавалерии». Оказывается, есть. Да еще какая!
Двуногая тварь побольше моего Мишки, что‑то вроде страуса с узкой и длинной зубастой мордой, разноцветная, как наряд клоуна, рысила по дороге, лихо перебирая длинными ногами. За ней – ее точная копия. Даже расположение пятен одинаковое. А на загривках у «скакунов» восседали всадники. Люди…
Хотя нет, не совсем люди. Первая тварь внезапно затормозила: уперлась обеими лапами и проехалась по дороге, оставив метровые борозды. Ее всадник спрыгнул вниз и упал на четвереньки.
Я удивился. И удивлялся целых три секунды. До тех пор, пока не сообразил, что, во‑первых, наездник не человек, а во‑вторых, он вынюхивает наш с Вандой след.
И ведь вынюхал, скотина.
Поднял голову (я сразу узнал характерные выступающие вперед челюсти) и глянул прямо мне в сердце.
Зов едва не смял мою волю. Чуть‑чуть – и ноги сами вынесли бы меня на дорогу. Я еле успел выпасть на более глубокий уровень сознания и устоять. А вот удержать Ванду – не успел. Моя подружка выдернула потную ручонку из моих пальцев и кинулась к Маххаим. Человек‑зверь сшиб ее с ног небрежным взмахом руки‑лапы и одним по‑волчьи стремительным движением челюстей вспорол ей горло. Тело девушки забилось в пыли, а на меня обрушился еще более мощный ментальный удар…
Но меня уже не было. Я дал деру. Второй Маххаим прыгнул в заросли прямо со спины своего ящера…
И тоже не успел. Я рвал со всех ног, проламываясь через подрост, обдирая кожу о колючки…
При необходимости я могу бежать очень быстро. И – долго: километров двадцать пять–тридцать – по пересеченной местности.
Но не в джунглях. Человеческое тело и его манера передвижения плохо приспособлены для бега в зарослях.
В первый момент я оторвался от преследователя (как выяснилось, в погоню за мной пустился только один оборотень), зато уже через несколько минут расстояние между нами сократилось до пары десятков шагов. Затылком я ощутил, что враг вот‑вот прыгнет мне на спину, – и развернулся, чтобы принять бой.
Боя не получилось. Черное гибкое тело обрушилось на моего врага сверху, и я услышал хруст перекушенного позвонка.
И сразу же – страшный, бешеный рык со стороны дороги.
Зубастая тварь, непонятно как прирученный хищный динозавр, ломилась через джунгли, рассекая заросли, как плуг вспахивает землю.
Мы с Лакомкой поспешно отступили. Она – на дерево, я – в расщелину между корней.
Ящер подбежал к телу, припал на задние лапы, отчего стал похож на огромную желто‑зеленую собаку – и пронзительно завизжал. Он визжал долго, почти минуту. Пока не появился второй Маххаим со своим зверем.
Ящер мгновенно умолк (наступившая тишина звоном отдалась в ушах), кинулся к оборотню, припал на брюхо и толкнулся головой в его колени.
Маххаим похлопал его по выпуклому лбу и, обойдя, присел около своего сородича, взял его голову и довольно резко повернул. Потом наклонился еще ниже и то ли поцеловал, то ли просто дохнул ему в рот… И я увидел, что рваная рана на шее Маххаим затягивается на глазах. Краем сознания я отметил: крови на земле совсем немного. Намного меньше, чем должно было вытечь из разорванных шейных артерий… Еще пять ударов сердца – и оборотень, которого я считал смертельно раненным, уперся рукой‑лапой в землю и сел. Глаза у него были плотно зажмурены, но мне показалось, что смотрит он прямо на меня.
Дальше сработал инстинкт. Метательный нож, сделанный из треугольной пластинки обсидиана, сам собой оказался у меня в руке. Взмах, и он вошел точно в глазницу Маххаим, только что реанимировавшего своего сородича. Еще секунда – и второй нож воткнулся в горло реанимированного. Тот даже дернуться не успел, так что вряд ли он меня видел.
Зато меня увидели ящеры. Они прыгнули с места, разом, с двух сторон. Тут бы мне и конец, но сверху упала черная тень. Один из ящеров дико завизжал, замотал располосованной мордой, залязгал зубами. Впустую. Лакомки рядом уже не было, зато вместо глаз у ящера зияли кровавые ямы.
Вторая тварь на мгновение отвлеклась – и я ускользнул прямо у нее из‑под носа.
Лакомка прыгнула ящеру на шею, но тот успел увернуться, и когти пантеры вонзились ему в спину. Извернувшись, тварь попыталась схватить Лакомку (шея у чудовища была удивительно гибкой), но пантера, мощно оттолкнувшись, перелетела на ствол дерева, за которым я прятался, и ловко вскарабкалась по грозди висячих корней, оказавшись в полутора метрах выше башки динозавра, который так хотел ее достать, что забыл обо мне.
А я вот не забыл, кто у нас главные враги. И очень вовремя оказался рядом с Маххаим, который пытался вытащить из глазницы мой нож. Я изо всех сил врезал ногой по его лапе – и вогнал нож еще на пяток сантиметров. Прямо в мозг. Маххаим опрокинулся на спину… И жаркое вонючее дыхание обдало мой затылок.
Не будь динозавр ослеплен, он бы точно откусил мне голову. Но я ускользнул, и тварь промахнулась. Акулья пасть сомкнулась – не на мне. В мясорубку угодил второй Маххаим. Тот самый, по которому тварь так убивалась. Ящер тут же понял свою ошибку, но было уже поздно. Невозможно провернуть обратно фарш, прошедший через мясорубку. Даже невероятная живучесть Маххаим бессильна, когда надо прирастить обратно откушенную голову.
Тварь впала в неистовство, круша все вокруг, но доставалось в основном ни в чем не повинной растительности. Я уже убрался на безопасное расстояние. Лакомки поблизости не было. Я слышал злобный вой ящера метрах в пятидесяти от поля нашей битвы и, поскольку вой не умолкал, сделал правильный вывод, что до Лакомки хищнику так и не удалось добраться.
Тут наконец подоспел Мишка. С ящером они были примерно в одной весовой категории, но ящер был слеп и в сильном гневе, а Мишка спокоен и точен. Мощный удар лапы, сбивший ящера с ног, прыжок – и полтонны боевой массы крючьями когтей пригвоздили голову твари.
Всё. Отмучился.
Я выпрямился. Прислушался… Второй ящер как‑то притих… Ничего страшного. Надо же! Во мне вновь проклюнулась Сила. Я прекрасно чувствовал Лакомку – она была жива и в полном порядке.
А трое наших врагов уже точно мертвы….
Нет, ну ничего ж себе, а!
Мертвы были только двое. Маххаим, которому я продырявил мозг, был все еще жив. Он оставил попытки вытащить нож и довольно уверенно уползал в сторону дороги. Он бы и вовсе смылся, если бы его слушались ноги. Вернее, лапы. За то время, пока шел бой, внешность Маххаим разительно изменилась. Сейчас он был больше похож не на меня, а на Лакомку. Этакая чудовищная химера. Живой привет из Преисподней.
Откуда‑то сбоку выскользнула Лакомка. Прижала чудовище к земле. Как кошка – мышь. Обернулась ко мне, оскалилась во всю пасть. Довольна. Справилась. Не поддалась чужой власти.
Я мотнул головой в сторону убитого ящера, мясом которого сейчас подкреплялись Мишка с Марфой (битвы битвами, а обед – по расписанию). Где второй?
Но ответила мне не Марфа. Ответил Маххаим.
Причем посыл был на уровне хорошего Логика. Я просто понял – и все. Маххаим услал зверушку. Любимую зверушку. Чтобы мы ее не убили. О как!
– Что ж ты, зверь поганый, мою девочку загрыз? – по‑русски спросил я.
Лакомка рокотнула баском, не убирая лапы со спины оборотня, потерлась головой о мой бок. Узнала знакомые слова. «Моей девочкой» она привыкла считать себя.
Оборотень, естественно, не ответил. Я присел на корточки, положил ладонь на плоский затылок, прикрытый жесткой черной гривой. Удивительно: я ожидал, что это будет жесткая и сальная звериная шерсть, но волосы оказались мягкими и сравнительно чистыми. Во всяком случае, чище моих.
Обсидиановый нож пробил затылок оборотня неожиданно легко. И так же легко вышел. Рана вскипела кровью, и жизнь ушла из тела чудовища. Я не ждал «отката», поэтому не был готов. Хотя нет, это был не «откат», точнее, не обычный «откат», потому что боль, хоть и была, но совершенно другая. Словно кто‑то резко выдернул пробки из моих «внутренних ушей». Словно тучи рассеялись и выглянуло солнце. Чудесная ясность и гармония с миром и с Высшим, утраченная во время Исхода, снизошла на меня внезапно…
И тут же пропала.
Мгновенное счастье – и острое разочарование. Только минуту спустя, взяв себя в руки и успокоившись, я понял, что ушло не всё. Кое что осталось. Например, я снова чувствовал своих зверей. И не только Лакомку, но и Мишку. И даже немножко – Марфу.
Все они смотрели на меня… С надеждой. И ощутили мое разочарование – как своё.
Да, еще не скоро мы станем одним целым. Мишка и Марфа вернулись к трапезе, а Лакомка принялась деликатно (непросто с ее языком‑рашпилем) зализывать мои царапины.
Теперь я не сомневался: пробуждение моей Силы напрямую связано со смертью Маххаим. Что же выходит? Если я буду убивать Маххаим, то мои способности будут восстанавливаться быстрее?
Это следовало обдумать. Вернее, осмыслить, потому что ум здесь бесполезен. Слишком мало данных.

* * *

Ванду я похоронил у дороги. В неглубокой могиле, которую вырыл для нее Мишка.
Маххаим я хоронить не стал. Честно говоря, мне даже притрагиваться в ним было неприятно. Полупревратившиеся оборотни были еще омерзительнее, чем тот, которого я уже исследовал.
Что характерно, раньше я никакого омерзения не испытывал.
Смерть Ванды меня опечалила. Пусть я и относился к ней довольно равнодушно, но все‑таки она – человек. Мой долг – ее оберегать. Может, будь она мне чуть‑чуть дороже, я бы сумел ее удержать… И мы погибли бы оба.
Так что все – к лучшему. Я ведь чувствовал, что она не жилец. Впрочем, знал бы, что всё так выйдет – оставил бы ее в селении. Хоть жива бы осталась. Не повезло ей. Уйти в Исход, чтобы страдать в рабстве, а затем бессмысленно погибнуть. Тяжкая участь для такой сильной женщины.
Но сколько таких женщин сейчас страдает на этой странной планете?
У меня не было времени предаваться печали. Надо было двигаться вперед. Теперь, без Ванды, это будет проще и быстрее. А торопиться надо. Я чувствовал, что смерть Маххаим не останется незамеченной. И еще я чувствовал: где‑то близко – город. Или что‑то вроде города.
Если есть государство, то город должен быть. Не может так быть, чтобы на тысячу километров пути – только небольшие селения. И деревеньки охотников‑собирателей.
До сих пор единственным подобием города был тот рынок на берегу озера. С горой, в которой живут… Надо полагать – Маххаим. Больше некому. Там – ящеры у входа. Здесь – верховые динозавры. Там – страх, здесь…
Кстати, это идея. Искать Маххаим – по источаемому ими «аромату» страха. Пожалуй, это даже важнее города. Я вдруг ощутил кровожадное желание – прикончить еще одного оборотня. И посмотреть, как это скажется на моем Даре. То, что Маххаим – разумные существа, меня мало смущало. Они враги. Жизнь человека для них – не дороже плевка. А то, что они заботятся друг о друге и даже (!) о прирученных животных, так что ж, и гиены вступаются друг за дружку. Разве это повод, чтобы дать им себя съесть?

Что же я знаю о Маххаим?
Не много. У них есть что‑то вроде той силы, что порождается Даром. С ее помощью они подчиняют себе людей и животных, общаются между собой… Еще они невероятно живучи. Живут даже с дыркой в мозгу. И способны залечить такие «травмы», как сломанная шея. Оборотни, одним словом. Зарастить поврежденный спинной мозг наверняка не легче, чем «вывернуть» задом наперед коленные суставы и в течение минуты отрастить пятисантиметровые когти. Если верить аборигенам, принимавшим Лакомку за Маххаим, это превращение может зайти очень далеко. Но я пока воздержусь от такого предположения. Кое‑что я видел собственными глазами. Страшный противник. Одно меня утешало. Кажется, я могу сопротивляться их ментальному прессингу. Позорной беспомощности, как во время первой встречи с оборотнем, больше не будет. Надеюсь.
А сейчас надо двигаться дальше. И надо разобраться в том, кто есть кто на этой неправильной планете. Не забывая, само собой, о том, что моя первоочередная задача – помочь колонистам. Хотя, если начистоту, я уже не был уверен, что смогу эту задачу выполнить.
Одно дело – навести порядок в самой колонии, показать, что родная Земля их помнит и даже смерть Пророка – это еще не всеобщая гибель.
Совсем другое – драться в одиночку с непонятной цивилизацией, возглавляемой, судя по всему, смертельно опасной нечеловеческой расой.
Как показала история с бедняжкой Вандой, на помощь самих колонистов рассчитывать не стоит. Скорее наоборот.

Надо будет отправить Марфу на разведку.

Глава двадцать девятая
Я нахожу друга

Чутье меня не обмануло. Город – был. Я ощутил его присутствие километра за три.
Как только мы вышли к берегу реки. Пить из этой реки я бы без острой необходимости точно не стал. Вода в ней заметно пованивала. В тропиках и субтропиках реки редко отличаются чистотой и благовонным ароматом. Но тут был особый, специфический запах. В субтропическом климате (а эту часть планеты можно было смело отнести к таковому) вопрос утилизации человеческих отходов стоит очень остро. Я никогда не забуду, как воняют индийские города на Земле‑Исходной. А ведь там есть хоть какая‑то канализация. Здесь же в качестве сточного канала, похоже, использовали реку. И не только в качестве сточной канализации. На противоположном берегу (ширина реки была метров сто) пара крокодилов и пяток стервятников совместно утилизировали труп. Человеческий.
Я выбрал дерево повыше и взобрался на вершину. Точно. Километрах в двух джунгли отступали от реки примерно на полкилометра. Вдоль опушки шла желтая дорога, а между дорогой и рекой теснились небольшие круглые хижины. Они стояли в беспорядке, точно грибы. Некоторые – у самой кромки воды. На другом берегу, более крутом, хижин не было, зато стояли какие‑то непонятные сооружения. Я прищурился, сконцентрировался и сумел разглядеть, что к жилищам эти штуки отношения не имеют. Похоже, какие‑то идолы. Причем немалых размеров – метров по пять высотой.
Судов на реке не было. Что тоже было понятно: русло изобиловало мелями и камнями. На камнях загорали разноразмерные крокодилы. Любую попытку на руках перетащить лодку через мелкое место они наверняка восприняли бы как приглашение к столу.
Я спустился и сообщил своим зверушкам, что собираюсь посетить расположившийся впереди культурный центр.
Мишка и Лакомка выразили крайнее неодобрение, но им пришлось смириться. По моим прикидкам, от этого городишки до предполагаемого места размещения колонистов было километров триста–четыреста. Так что шанс встретить здесь кого‑нибудь из «соотечественников» был заметно выше, чем там, где я отыскал Ванду. Вдруг я еще кого– нибудь найду?

Однако я меньше всего предполагал, что этот «кто‑нибудь» найдет меня сам.

* * *

Чтобы не привлекать лишнего внимания, я вошел в город в компании. Это было несложно. Подождал в зарослях у дороги, пока мимо меня не проследовал небольшой караван из трех повозок, догнал, завязал беседу с попутчиками. Мужички были небогатые и волокли повозки сами, так что, когда я предложил помощь, ее приняли.
Мужички были здешние. Везли шкурки на обмен. Я представился охотником за динозаврьими яйцами, которому захотелось посмотреть мир. Мужички о такой профессии слыхали. И сразу прониклись ко мне небывалым почтением. И перестали удивляться тому, что я путешествую один. Кстати, откуда у меня такой неординарный пояс? Ах, охотничий трофей! Ну да, ну да. Тому, кто не боится бескрайнего моря и громадных ящеров, опасаться каких‑то львов‑тигров и нехороших людей – даже как‑то неприлично. Да он их – как орешки!
Ящеров мужички видели. У Маххаим.
О последних было сказано с почтительным придыханием. Развивать тему я не стал.
Стравил попутчикам пару баек о Земле Динозавров.
Меня, в свою очередь, попотчевали сказкой о шестируком чудовище, обитающем в реке и повелевающем крокодилами. Натуральное вранье, но мужичков можно оправдать тем, что в мои истории они тоже не поверили.
Из лесу мы вышли лучшими друзьями. Мне поведали о том, где готовят самую вкусную рыбу и дают на время самых сдобных женщин. Об опасностях городка я тоже был предупрежден. Назидательную историю о человеке, который вечером польстился на бесплатную выпивку, а утром проснулся чужой собственностью, мужички повторили трижды. Еще в городке могли избить и ограбить. Правда, мои попутчики полагали, что ко мне это не относится. Вряд ли кто‑нибудь рискнет напасть на такого, как я. А если и рискнет, хе‑хе, – туда ему и дорога. Может, это будут как раз те нехорошие парни, которые год назад ограбили одного из моих попутчиков.
Таможни в городке не было. Стражи – тоже. Зато был рынок, на котором имелись бодрые молодые парни с такими же топориками, как у Людей Закона на ярмарке у озера.
Поклажа моих попутчиков была проинспектирована и стала чуточку легче. Следует признать, что аппетиты у здешних мытарей были довольно умеренными. На меня и вовсе не обратили внимания.
Пока шкуркоторговцы обустраивались и выкладывали товар, я прошелся по рынку. И почти сразу же обнаружил очень любопытные предметы народного творчества. Матрешки.
Продавец – типичный абориген, заметив интерес, немедленно начал обольщать меня невероятными магическими возможностями игрушек. Мол, если такую приобрести, то мало того что женщины мои будут необычайно плодовиты – по семь детей у каждой, так еще и мои оплодотворительные возможности возрастут пропроционально количеству вложенных одна в другую фигурок.
Матрешки были сделаны довольно топорно, а вот расписаны вполне прилично, так что я ни на секунду не усомнился в их происхождении.
– Я хочу, чтобы их было десять! – Я продемонстрировал растопыренные пальцы. – И чтобы они были потолще. Есть такие?
Таких не оказалось.
Однако продавец угадал во мне серьезного клиента и пообещал, что завтра всё будет.
Дальше – просто. Осталось только проследить, где проживает абориген.
Невысокий тощий парнишка. Черноволосый и смуглый. Встреть я его на дороге, никогда не опознал бы земляка. Сидит себе парень на бревнышке посреди двора и тихонько работает по дереву. Но резал он, что характерно, – тех самых матрешек. Вот и продукция рядом, и заготовки. И пара пацанят местных сидят на корточках, напряженно наблюдают, как из‑под резца тянется длинная желтоватая стружка. А резец, между прочим, не из дешевых. Бронза, а не камень.
Вид у паренька был самый что ни на есть аборигенистый, однако я сразу понял, что не ошибся.

Белая птица в сумрачном небе,
Ты была там, где я еще не был,
Ты не боишься ни ветра, ни грома,
Покажи мне дорогу к моему дому.
К светлой земле, о которой не знаю.
К счастью и той, о которой мечтаю.
Что же ты, птица, всё кружишь и кружишь.
Иль в целом свете никто мне не нужен?

Песня была мне незнакома, но это было неважно, потому что пел паренек на чистом русском языке.

Я остановился у символической оградки. Пока я раздумывал, как бы подать ему знак, он уже сам сообразил, что к чему. Один быстрый взгляд, потом еще один – более пристальный. И парнишка снова уткнулся в работу.
– Мы незнакомы, мы незнакомы, – пропел он на тот же мотив, не поднимая головы и продолжая резать чурочку. – Встреча у речки напротив дома. Этой же ночью, как только стемнеет, и помешать нам никто не сумеет.
Такая вот игривая песенка. Разумеется, я пришел.

* * *

– Меня зовут Михаил Михайлович Говорков, – сказал паренек, не поворачивая головы. – Хотя, с учетом сложившихся обстоятельств, можно просто Михал Михалыч.
– Молодец, Михал Михалыч, – похвалил я, присаживаясь рядышком на теплый песок. – Отличный у тебя слух.
– Это не слух. – Белые зубы блеснули в темноте. – Это Дар.
– Вот как, – только и смог выдавить я.
– Совсем маленький, – тут же уточнил мой новый знакомый. – И Школу Одаренных я не заканчивал, так что пользы от моего Дара сейчас немного. Но его хватило, чтобы узнать земляка, – добавил он не без гордости. – Как тебя зовут?
– Владимир.
– Владимир… – он словно покатал мое имя на языке. – Вовка, значит. Ты из разведчиков, верно?
– Ты догадался или опять почувствовал?
– Догадался. Я тебя не помню. А поскольку память на лица у меня отличная, то это может значить только одно: ты нечасто бывал в городке.
– Так и есть, – подтвердил я.
– Кроме того ты жив и свободен, – продолжал Говорков. – Это значит, что в лесу ты не пропадешь. Я вот сбежать так и не рискнул.
– Что помешало? – поинтересовался я. – Боялся не прокормиться?
– Да нет, это как раз ерунда. Сам знаешь: тут манго и бананы прямо в лесу растут, как в Эдемском саду. Да только хищники здесь точно травку не щиплют. И был бы лес нормальный, а то – джунгли. Хотя, как видишь, мне тоже жаловаться не на что. Сыт и пьян. И даже приголублен.
– В каком смысле? – не понял я.
– В прямом. Супруге хозяйской понравился.
– А что хозяин?
– А у них тут с этим просто. Народу, сам видишь, немного. Нормальное обновление генофонда. Так что – не жалуюсь. Другим‑то меньше повезло. Кто за оружие схватился, всех тогда перебили. Ты бы точно схватился, сразу видно. Так что тебе здорово повезло, что в ту ночь в городке не был.
– А что было? – спросил я.
– А что ты знаешь?
– Ничего. Ты – второй из колонистов, кого я встретил.
– А кто был первым?
– Ванда. Геолог.
– Ее помню, – кивнул Михал Михалыч. – Беленькая такая. Красивая. И где она сейчас?
– Умерла, – сухо произнес я. – Ее убил оборотень. Местные их Маххаим зовут.
– Черт! – В руках Говоркова хрустнула палочка. – Так они еще и оборотни?
– Что ты о них знаешь? – быстро спросил я.
– Достаточно, – буркнул Михал Михалыч. – Люди для них – как для нас куры. Что мы, что местные. Людоеды проклятые!
– Извини, но хотелось бы поподробнее.
– Это ты извини, Вовка. Потому что говорить мы об этом не будем.
– Почему?
– Потому что тебя там не было.
– Там?
– В городе нашем. Когда они пришли. Ты даже представить не можешь…
– Я многое могу представить, Михал Михалыч, – перебил я. – И я должен знать о наших врагах все.
– Враги! – Говорков махнул рукой. – Глупости говоришь. Это как курице с тигром враждовать. Как…
– Я не курица, – прервал я его. – Надеюсь, ты тоже. Рассказывай.
– Да нечего тут рассказывать. Спал я. Услышал шум, проснулся, сразу бросился к детям. А там уже – эти… Маххаим. Один на меня только глянул – как заряд из парализатора влепил. Всё онемело. Ничего не мог сделать. Даже умереть, только смотреть, как эти… едят.
Парнишку скрючило не на шутку. Дар у него точно был. Слабенький эмпат. И, как большинство эмпатов, чувствительный и ранимый. Понимаю, почему он не хотел вспоминать. Для такого вспомнить – будто снова пережить.
Надо помочь. Я положил руку парню на шею, сосредоточился…
Через минуту его отпустило. И он сумел более или менее внятно изложить, как погибла колония.
То, что видел сам, и то, что рассказывали другие уцелевшие. Какое‑то время их всех держали вместе, и у выживших была возможность… обменяться впечатлениями.

О том, что эта Земля заселена, они узнали очень поздно. Месяца за полтора до трагедии.
До той поры все шло отлично. Прекрасный климат – вечное лето средней полосы. Пища – в избытке. Грибы, ягоды – круглый год. Непуганая дичь, дикие злаки, немногим уступающие домашним культурам. Пахать‑сеять необязательно, к зиме готовиться не надо. Крупные хищники и раньше не слишком беспокоили, а когда колония немного окрепла, и вовсе откочевали подальше. Для молодых сильных парней охота на крупного зверя стала любимейшим развлечением. Словом, не жизнь, а воплощенная мечта. Колония стремительно росла, численность удвоилась – женщины рожали каждый год. Налаживалось производство, но не слишком интенсивно. Идеальные условия сделали людей ленивыми. Делали простое холодное оружие – для охотников. Строили дома. Даже не дома – хижины. В стране вечного лета других жилищ вроде бы и не требовалось.
Беда пришла внезапно. Но не мгновенно. Ушли и не возвратились три охотничьи партии. Потом была перебита артель лесорубов, заночевавших в лесу в каких‑то пятистах метрах от границы колонии.
А колония тем временем мирно спала. Никто ничего не услышал. И что совсем уж непонятно – ничего не уловил Шу Дам.
В то, что поблизости болтаются враги, Пророк если и вник, то уже после того, как в колонию принесли тела убитых.
Если он и попытался промыслить врагов, то о результатах говорить не стал. Зато Шу Дам велел срочно вооружаться.
Этот фрагмент истории я заставил Говоркова повторить трижды, потому что ровным счетом ничего не понимал. Восстановившийся Пророк чует врага за тысячу метров. А человеческую смерть – за десяток километров. И промысливает варианты будущего не хуже опытного Логика‑Интуитива.
Вооружаться… Так поступил бы я. Сейчас, когда мой Дар – на зачаточном уровне. Да и вообще я с людьми пока – не очень. А вот Пророк… Он стадо бегущих от пожара бизонов способен повернуть вспять – прямо в огонь, а с людьми ему даже проще, чем с животными. На кой ему огнестрельное оружие? Восстановившийся же Пророк – это не просто тяжелая артиллерия. Это абсолютное оружие.
Так или иначе, но за оставшееся время колонисты сделать ружья не успели. Не тот уровень технологии. Отлили пару пушек из сырого железа.
Зато возвели частокол, наделали арбалетов и прочих механических орудий.
Если бы колония встретила врага на подступах…
Ночью в город вошли враги. Несколько сотен черных аборигенов и с десяток Маххаим.
Играючи сняли дозорных (для Маххаим – пустяки) и принялись резать всех, кто пытался сопротивляться.
Опять‑таки совершенно непонятно повел себя Шу Дам. Восстановившему Дар Пророку достаточно лишь пожелать, и любой человек, не прошедший специальной подготовки, вмиг забудет о своих преступных замыслах, бросит оружие и будет, роняя искренние слезы, каяться и вымаливать прощение.
Ну допустим, Маххаим прикрыли бы своих от ментального воздействия, но почуять ‑то чужих Шу Дам был должен! Эти способности у Пророка восстанавливаются уже на третий‑четвертый месяц.
Проклятие! Выходит, Маххаим даже еще сильнее, чем я думал. Какая Сила нужна, чтобы полностью нейтрализовать Дар и Силу восстановившегося Пророка? Да это все равно, что с самим Мирозданием воевать! Хотя… Хотя откуда я знаю, что здесь, на этой неправильной планете, действуют привычные мне законы?
Чтобы понять, так это или нет, я должен принять Высшее. Вернее, Высшее должно принять меня. Хотя бы просто соприкоснуться …

Я погрузился в собственные мысли, перестал слушать Говоркова, и тот умолк.
Заметив это, я извинился и попросил Михал Михалыча продолжать…

В общем, колония проснулась, когда враги уже были внутри. Но даже тогда у колонистов были очень серьезные шансы на победу. Их было намного больше, и вооружены они были значительно лучше. Да, они не умели убивать, в отличие от аборигенов. Но чтобы вогнать арбалетный болт в грудь голому дикарю особого умения не надо.
И они отбились бы, если бы не оборотни. Маххаим в кашу не полезли. Они издали давили на психику. А черные резали. Оборотни вошли в городок, лишь когда всякое сопротивление было подавлено. И началось самое страшное.
До той ночи численность колонии достигала почти пяти тысяч. После – меньше тысячи. Убили почти всех мужчин. И всех детишек.
Это был ужас. Дома, в Центральной Сибири Говорков был учителем. В колонии ему тоже предстояло стать учителем. Он был одним из самых уважаемых колонистов. Сам Пророк с ним время от времени советовался…
Непонятно, как Говорков не сошел с ума. С его тонким Даром чувствовать Гармонию и людей.

Так или иначе, но Говорков выжил. Видимо, его сочли неопасным. И с ума он тоже не сошел. Справился.
Через какое‑то время уцелевших колонистов разбили на небольшие группы и повезли на юг. Маххаим к этому времени уже ушли. Остались только черные. Но все равно никто из колонистов не пытался сопротивляться. Все были запуганы и раздавлены…
Через некоторое время Говоркова и еще троих продали аборигенам, другим, не из племени черных убийц. Всех, кроме Говоркова, оставили в городке километрах в ста выше по течению. А его привезли сюда и подарили нынешнему хозяину. Один их купцов был его родственником. И он уже знал, что раб умеет резать по дереву.
Так Говорков и жил теперь. Резал матрешек и ждал непонятно чего.
И дождался.
– Пойдешь со мной? – спросил я.
Михал Михалыч мотнул головой:
– А смысл? Если я сбегу – меня будут искать. Найдут – вернут обратно. Накажут, но не слишком строго. Я ведь – имущество, – Говорков хмыкнул. – Я не виноват. Виноват будешь ты. Получится, что ты меня украл. За это могут и убить.
– Убить меня непросто, – заметил я.
– Тем хуже. Местные могут пожаловаться туда, – он показал на ту сторону реки.
– А там – кто?
– Те самые.
Вот как. Интересная информация.
А не наведаться мне на тот берег? Поглядеть, что там за уроды стоят.
«Скажи мне, каков твой Бог, и я скажу, кто ты» – написано на фронтоне Школы Одаренных в Новосибирске, столице нашей теократии.
От воспоминания о родине на душе потеплело.
– Ничего, дружище, – сказал я Михал Михалычу. – Управимся с Божьей помощью.
Тот невесело засмеялся:
– Бога тут нет. Зато есть дьяволы. И человек против них – как курица.
– Далась тебе эта курица! – в сердцах произнес я. – Хочешь, подарю тебе штаны из шкуры оборотня? Хочешь?
– Что ты болтаешь, Вовка! – повысил голос мой соотечественник. – О них и думать без дрожи невозможно! Если бы ты видел то, что видел я…
– Извини, пока не могу, – сказал я. – Через годик, не раньше. Если ты, конечно, сам об этом не забудешь. Думаю – не забудешь.
Я в очередной раз убедился, что Михал Михалыч – парень сообразительный.
– Что ты сказал? – спросил он после паузы.
– Я обещал тебе штаны.
– Нет, потом.
– Извинился, что не могу заглянуть тебе в голову. Пока.
Говорков резко повернулся, ухватил меня за руку:
– Ты шутишь?
– Бывает. Но не сейчас.
Он тут же выпустил меня, отодвинулся:
– Кто ты? – спросил он.
– Хочешь, чтобы я представился по всей форме? – мягко поинтересовался я. – Ладно. Спасательная служба Теократии Центральная Сибирь. Мастер Исхода Владимир Воронцов. Друзья зовут меня Гризли, но мы, Михал Михалыч, пока не друзья. Так что зови меня Владимиром.
– Мастер Исхода! Здорово! – Говорков мгновенно воспрял. – Значит, дома знают о том, что с нами случилось?
– Нет. Известно только, что Шу Дам погиб. Так как насчет штанов?
– Вовка… То есть Владимир… Ты сам видел, как оборотень убил эту девушку, Ванду? Собственными глазами.
– Да.
– И ты продолжаешь шутить?
– Мне жаль ее, Михал Михалыч, – ответил я мягко. – Мне жаль, что я не смог ей помочь. Но она умерла, а мы живы. И я сделаю все, чтобы оборотни поняли: мы – не курицы.
– О вас, Мастерах Исхода, рассказывают разные чудеса, – произнес Говорков, глядя на воду. – Но еще я слыхал: после Исхода все ваши таланты исчезают.
– Дар слабеет, – уточнил я. – Мускулы и навыки остаются.
– Думаешь, этого достаточно, чтобы справиться с Дьяволом?
– С Дьяволом – не знаю. А вот с Маххаим – наверняка.
– Хотелось бы верить…
– А ты верь, – посоветовал я. – Тем более, я обещал тебе штаны.
– Когда ты с ними схватишься по‑настоящему…
– Уже, – сказал я.
– И… что?
– То. Сижу рядом с тобой. Во плоти, заметь.
– А… Маххаим?
– А ты угадай!
– Ты… его убил?
– Их. Не скажу чтобы это было легко, – сказал я как можно более беззаботным тоном. – Но если бы я коллекционировал шкуры, то хватило бы и на стенку повесить, и на пол постелить. А теперь пойдем. – Я поднялся.
– Куда?
– К свободе, – я усмехнулся.
– В лес? Тогда мне надо кое‑что забрать.
– Что именно?
– Ножи, флягу, одеяла, запасную пару обуви, еще кое‑какие мелочи. Не беспокойся, это быстро. Я приготовил всё заранее… На всякий случай.
Стоило Михал Михалычу исчезнуть в темноте, как по песку прошуршали легкие шаги и рядом со мной образовалась вкусно пахнущая аборигенка средних лет.
– А ты красавчик, чужак с холодных земель, – сообщила она, погладив меня по плечу. – О чем вы болтали с моим мальчиком? Надеюсь, обо мне?
– Почему ты решила, что я – оттуда? – поинтересовался я, движением плеча стряхивая ее руку.
– А как же иначе? Ведь ты его земляк. Возляжем? – Она игриво шлепнула меня по ноге.
– Вот так сразу?
– Я тебе не нравлюсь? Не хочешь меня?
– Хочу, – не покривив душой, признался я. – Но – некогда. Да и ты не сможешь.
– Я? – Она не успела изумиться по‑настоящему. Несильный тычок повыше затылочной впадины – и глазки ее закатились. Грубо, конечно, но что делать, если и впрямь некогда.
– Что ты с ней сделал? – Миша действительно собрался быстро.
– Ничего страшного. Очнется через полчаса без вредных последствий. Разве что голова чуть‑чуть поболит.
– Ее нельзя здесь оставлять, – решительно заявил Миша.
– Почему?
– Крокодилы. Подержи, – он сунул мне в руки сверток и подхватил женщину на руки. С заметной натугой – подружка у него была сочная – Говорков шагнул вперед, споткнулся и едва не упал.
– Дай‑ка, – я отобрал у парня женщину и перекинул через плечо и… прямо на моем пути оказался тот самый торговец, которого я встретил на рынке.
В руках у аборигена имелось копье, которым можно было насквозь проткнуть годовалого бычка.
– Моя женщина и мой раб, – констатировал абориген, упирая копье мне в живот. – Я тебя убью!
– Не надо меня убивать, я – хороший! – запротестовал я. И чуть сместился вправо, надавив животом на копейный наконечник. Если бы это был обсидиан, фокус не получился бы. Но клевец копья был изготовлен из дорогой бронзы, а мужик оказался крепышом и уперся как следует, поэтому копье на глазах у изумленного хозяина превратилась в подобие тяпки.
Прежде чем он успел завопить, я со словами: «Береги ее!» вручил аборигену его прекрасную половинку.
И аккуратно стукнул заботливого супруга в подбородок.
Голубки легли рядышком на мягкую травку, а я поднял копье, распрямил наконечник и похлопал по плечу впавшего в ступор Мишу:
– Очнись, брат! Нас ждут великие дела!

Сказать, что поселок спал, было бы ошибкой. Ночная жизнь здесь кипела и переливалась через край. Пляски, пение и радости плоти, через владельцев которой иногда приходилось перешагивать. Это да еще пара‑тройка попыток втянуть нас в объятия праздника жизни – вот и все препятствия, возникшие на нашем пути.
Джунгли встретили нас парой светящихся во мраке глаз и басовитым мурлыканьем.
Миша вмиг покрылся потом. Нелучший способ борьбы с ночными хищниками – источать тот самый запах, от которого у любого плотоядного начинают капать слюнки. Однако я сделал поправку на его неопытность и поспешил успокоить:
– Расслабься, Михалыч! Свои! – И обнял на всякий случай, чтобы и у Лакомки не осталось сомнений по поводу того, кто друг, а кто – закуска.

Глава тридцатая
Выбор между сталью и бронзой

– Да они, в общем, хорошие люди, – вещал мой новый товарищ, удобно устроившись под мышкой у своего мохнатого тезки и уплетая печенку добытого
Лакомкой подсвинка. – Я бы сказал – просто замечательные. Разумеется, с поправкой на то, что это все‑таки рабовладельческое общество. Они очень гармоничны, Володя. Точнее, многие из них. В рамках своего времени и общества.
– А как насчет грабителей на дорогах? – поинтересовался я.
– Я сказал – в рамках своего общества. Вот, например, этот грозный парень, – Миша почесал надбровье своего тезки. (Мой медведь одобрительно хрюкнул – где надо почесал.) Ты же не станешь спорить, что он хорош? А представься ему возможность прихватить лишний кусок у какого‑нибудь растяпы, неужели он откажется? Так и эти люди. Они играют по своим правилам, но играют честно.
– Насколько мне известно, десятка три этих честняг сейчас тащится по нашим следам с самыми агрессивными намерениями, – заметил я.
– Не согласен! – возразил Михал Михалыч. – С тем же успехом можно считать агрессивным пастуха, отправившегося за потерявшейся овцой. Не забывай: у них нет других домашних животных, кроме себе подобных. И обращаются со своими рабами они намного лучше, чем это делали наши предки с Земли‑Исходной. Не исключено, что причина такого добродушия – здешнее пищевое изобилие. В любом случае своих рабов они не едят, как это нередко случалось у диких племен.
– Зато их едят , – напомнил я.
– Не стану отрицать, – Говорков несколько погрустнел, но все равно возразил: – Хотя – не факт. Я ни разу не видел, чтобы Маххаим ели кого‑нибудь из местных. Ни разу…
– Что ж, – сказал я. – Если твои бывшие хозяева такие хорошие, попробуем с ними договориться.
Мы могли бы просто уйти. В первом марш‑броске Говорков показал себя молодцом. Вряд ли аборигены рискнули бы отправиться в длительную и рискованную погоню из‑за одного беглого раба. Но мне очень не хотелось покидать эту местность. Очень уж любопытно было побывать на противоположном берегу. Поглядеть на оборотней, так сказать, в домашней обстановке.

Светить моих зверушек я не стал. Если информация о Мишке и Лакомке дойдет до Маххаим, они могут устроить на меня форменную охоту. А характер у меня такой, что роль охотника мне нравится намного больше, чем роль дичи.
Посему, когда изрядно подуставшие (всю ночь шли как‑никак) аборигены под утро добрались до нашей стоянки, я встретил их один.
Вернее, пристроился в хвост усталой цепочки, похлопал по плечу крайнего аборигена наконечником копья и поинтересовался, не хочет ли он передохнуть?
Абориген подпрыгнул и с перепугу даже попытался сделать во мне дырку. Я отобрал у него копье, бросил на землю и очень громко осведомился, не хотят ли почтенные следопыты просто поговорить. 
«Почтенные» сделали попытку взять меня в кольцо, однако место я выбрал удачно (к тропе с обеих сторон вплотную подступал густой колючий кустарник), и тактический маневр провалился.
Тогда вперед выступил хозяин «похищенного имущества» (его охотно пропустили) и высказал все, что он обо мне думает. В этом описании я выглядел малосимпатично. Впрочем, и сам потерпевший тоже смотрелся не очень. Легкое сотрясение мозга от удара в челюсть – это не страшно. Но лучше бы ему некоторое время избегать тяжелых физических нагрузок.
Я раскрыл ладонь, на которой лежали две железные чешуйки, и поинтересовался, хватит ли этого, чтобы мы стали друзьями? Если не хватит, то очень жаль, потому что парня я не отдам, а больше у меня ничего нет. Кроме, разве что, копья. Копье было тем самым, которое я отобрал у «потерпевшего», но права на него мой оппонент предъявлять не спешил.
Он задумался.
Я ждал, демонстративно поигрывая кисточкой своего львиного пояса.
За спиной продавца матрешек теснились три десятка его сородичей, но призывать меня к ответу в существующих обстоятельствах они могли бы максимум попарно. Сторонников силового решения проблемы я что‑то не замечал. Ближайшие ко мне аборигены даже отступили на шаг, оставив потерпевшего со мной один на один. Но он еще колебался, когда неподалеку раздался грозный рык Мишки.
Аборигены заметно напряглись и зашарили взглядами по зарослям.
Не то чтобы они очень испугались, но рык был внушительный. Многообещающий…
Еще пара секунд – и выбор между железом и бронзой был сделан. Как всегда, в пользу железа.

Глава тридцать первая
Охота на оборотня

– Нет, не думаю, что здесь есть какое‑то общегосударственное управление, – сказал Говорков. – Я, во всяком случае, ничего такого не заметил.
– А как же парень, который следит за порядком на рынке? – спросил я. – Тот, что пошлину собирает?
– Он местный, – ответил мой новый товарищ. – В поселке есть что‑то вроде совета старейшин. Они его и назначили. А сборы они же и делят. И споры всякие разрешают тоже они.
– Чистая демократия, – заметил я.
– Это вряд ли, – не согласился Говорков. – Скорее, родовые связи. И старейшины эти не столько правят, сколько следят за сохранением порядка. За соблюдением законов, вернее, традиций, которым стараются следовать. Главное здесь, судя по всему, система родственных связей. И правила обмена. Натурального и денежного. Деньги тут, кстати, в большом ходу: медь, серебро и такое вот железо, как у тебя. Оно, кстати, не ржавеет. Интересно, почему?
– Думаю, это сплав, – ответил я. – Ванда говорила что‑то про его метеоритное происхождение. А золото есть?
– Есть, – кивнул Говорков. – Но только для украшений. Ценится, но умеренно. Дешевле хорошей бронзы. Кстати, не спрашивай, откуда оно берется. Кузнец в поселке есть, но он сам ничего не выплавляет. Использует металлические заготовки. Кует и точит.
– Ну вот, а ты говоришь – нет государства, – сказал я. – Где‑то же эти заготовки делают.
– Я не сказал, что его нет, – возразил Говорков. – Я сказал, что ничего такого не замечал. Порядок на дорогах и сами дороги поддерживаются местными силами. Меня тоже когда‑то учили, что, если есть деньги, значит, есть и государство, но государство – это армия, налоги, полиция, секретные службы всякие, чиновники… Ничего подобного я здесь не встречал.
– Да ну? А те, кто напал на колонию?
– Уж они‑то точно не армия. Просто большая банда негодяев. Они, кстати, совсем не похожи на местных. Чистые негроиды. Безбородые, кстати. Местные их не любят и отзываются плохо. Но вроде не очень боятся.
– Странно, – заметил я. – Сильный воинственный народ, который не стремится поработить других: миролюбивых и слабых…
– Насчет слабых, Володя, ты неправ. Народ тут такой, что в обиду себя не даст. Если ты чужой и не можешь за себя постоять – обдерут как липку. Но своих защищают крепко, хотя ни разу не видел, чтобы до крови дошло. В остальном же… Знаешь, у меня такое ощущение, что здесь нет повода для настоящих войн. Пищи хватает всем, предметов роскоши я тоже что‑то не наблюдал. Женщины… Если ты захочешь какую‑то женщину – ты ее получишь. У них с этим не так строго, как у нас дома. Скорее, наоборот. Обновление генофонда только поощряется.
– А каково в этой системе место Маххаим?
– А черт их знает! – пожал плечами Говорков. – В поселке они появляются время от времени. Народец здешний перед ними раболепствует и сразу отдает, если что приглянулось. Впрочем, я слыхал: Маххаим платят. Железом, кстати. А еще у них ящеры есть! – Говорков оживился. – Представь – настоящие динозавры! Откуда…
– Откуда – я тебе потом расскажу, – перебил я. – Ты говоришь, что Маххаим людьми не управляют, но я лично видел, как один такой оборотень командовал вооруженным отрядом. Как ты это объяснишь?
– Никак, – Говорков снова пожал плечами. – Те, черные, они тоже вроде бы повиновались Маххаим. Но ведь есть разница между повиновением и управлением. Я бы скорее назвал это сосуществованием. Да ты же сам рассказал, что тебя принимали за слугу Маххаим и относились к тебе с уважением, но без особого пиетета.
– Может, Маххаим – что‑то вроде местных богов? – предположил я. – А их слуги – что‑то вроде жрецов?
– Исключено, – отрезал Говорков. – Жрецы – это посредники между богами и людьми. А когда «боги» и люди легко общаются напрямую – зачем им посредники? Разве что в качестве пищевого резерва, – Говорков криво усмехнулся.
– И все‑таки я не понимаю, – сказал я. – Если эти твари – людоеды, то как они могут мирно сосуществовать с людьми?
– Сосуществуют же, – пожал плечами Говорков. – Учти: тут родоплеменное общество. Главное, чтобы не трогали тебя самого и твоих родичей, а на остальных наплевать. Зато войн нет. Любой конфликт Маххаим пресекут вмиг. Вспомни нашу историю. Наши предки постоянно друг друга резали. Так что с точки зрения смертности Маххаим, может, и не самое худшее зло.
– Ты вроде бы их оправдываешь? – нахмурился я.
– Не их, – покачал головой Говорков. – Людей. Ты осуждаешь аборигенов за то, что они приняли существующее положение, но в чем они виноваты? В том, что родились здесь, а не в Центральной Сибири? И что они могут сделать с Маххаим, сам подумай. У тех – ящеры, телепатия, способность мгновенно залечивать раны…
– Ящеры есть не только у Маххаим, – возразил я, вспомнил динозавра разбойников, напавших на поселок Меченой Рыбы.
– Какая разница! Одной только телепатии за глаза хватило бы. Люди и Маххаим живут бок о бок уже не одно поколение. Привыкли к существующему положению. Всё всех устраивает, поверь мне!
Разговор иссяк. Говорков одной рукой почесывал Мишку, другой – Лакомку. Мохнатые предатели льнули к нему и довольно щурились.
Хороший человек Михал Михалыч Говорков. И мыслит верно. К сожалению. Из моей идеи поднять восстание против оборотней, ничего не выйдет. Технически это осуществимо. Наделать примитивных арбалетов, раздать местным добровольцам… При соотношении сто к одному и на достаточно большой дистанции Маххаим вполне уязвимы. Вот только добровольцев у меня не будет. Не станут местные проливать кровь за свободу. Тем более – свободу в моем понимании.
А с другой стороны, зачем препоручать приятное дело истребления оборотней кому‑то еще, если можно делать это собственноручно и, похоже, с немалой пользой для Дара.
Идея ускорить возвращение Сил за счет избавления этого мира от монстров нравилась мне всё больше и больше.
Если мне удастся восстановиться хотя бы до того уровня, чтобы меня сумели найти Слушающие Центральной Сибири, то не исключено, что сюда прибудет подкрепление. Десяток Мастеров со своими зверушками, один‑два настоящих Пророка… Выйти где‑нибудь подальше к северу. Или на юге. Главное, подальше от Маххаим. Восстановиться и задать людоедам жару.
Но это – мечты. Пока же придется действовать самому.
– Михал Михалыч, – окликнул я своего нового товарища. – Помнишь, я тебе кое‑что обещал?
– Я бы от обувки не отказался, – оживился Говорков. – Надоело по колючкам босиком бегать.
– Это уж ты сам решай, что со шкурой делать, – сказал я. – Мокасины или штаны.
– С какой шкурой?
– Той, что я тебе обещал. Маххаимовой.

* * *

На крокодилов оборотню было чихать. Нырнул прямо в реку и поплыл, мощно загребая лапами. Добрался до отмели, выбрался на песок, встряхнулся по‑собачьи, затем встал на ноги и уже совсем по‑человечески отжал плащ‑накидку. Завернулся, облизнулся и двинулся к поселку. Издали от человека и не отличишь.
Оборотень шел по берегу и не торопился. Я же припустил по дороге, без труда его обогнал и притаился за поваленным деревом. Увидеть он меня не мог – на мне был такой же камуфляжный плащик, как и на нем. Учуять меня тоже было затруднительно. Запах подтухшей рыбы забивает всё. Оставалась вероятность, что тварь «унюхает» мои мысли, но тут уж приходилось рискнуть. Я замер и впал в подобие комы: остановил мысли, слился с природой, закуклился. У нас в Школе это называлось «прикинуться пеньком». Прятаться я умел. Во всяком случае, наши эмпаты и телепаты отслеживали меня крайне редко.
Но оставаться «пеньком» в момент атаки было невозможно, поэтому оборотня нужно было отвлечь.
Эту задачу с блеском выполнила Марфа.
Как только тварь поравнялась с моим укрытием, лысоголовая птичка с сиплым клекотом приземлилась на ветку в двух метрах от оборотня.
Марфа страшно трусила, но сделать ей что‑то нехорошее тварь не успела бы, даже если бы захотела. Оборотень только голову повернул, а я уже выпрыгнул из‑за ствола и махнул своим оружием. Бронза, конечно, не железо, но отточенный на манер нагинаты наконечник плюс хороший замах плюс мастерство – и дело сделано. Башка оборотня отделилась от туловища и покатилась по земле. Марфа ловко притиснула ее лапой и быстренько выклевала глаза.
Обезглавленный оборотень превращаться в безголового зверя не стал, а повел себя как обычный покойник. То есть упал, где стоял. Я дважды воткнул в него мое орудие труда и только тогда прочувствовал, что тварь окочурилась.
На этот раз у меня была возможность прочувствовать «откат» вдумчиво и неторопливо. «Откат» был очень интересный. На миг меня будто сунули в ледяную воду. Затем все чувства необычайно обострились. Я обрел ночное зрение и потрясающий слух Лакомки, а также замечательное чутье Мишки. Я увидел мир глазами Марфы (в темноте моя птичка видела так себе) и ощутил послевкусие проглоченного глаза. Мой дух разом объял и спящий поселок, и голодных крокодилов… И не меньше четырех тварей по ту сторону реки. К сожалению, и они «почувствовали» меня. Нет, не меня. Смерть одного из своих. Какие выводы они сделали, я определить не успел, потому что мое восприятие мира потускнело так же стремительно, как и обострилось. Впрочем, как я и надеялся, кое‑что осталось. Например, мой приказ заканчивать жрать и убираться восвояси Марфа восприняла отлично. И радостный отклик подстраховывавшей меня Лакомки я воспринял с потрясающей ясностью.
Выполняя мою просьбу, кошечка выскользнула из зарослей, ухватила обезглавленный труп и оттащила его к воде. Я забросил туда же отрубленную голову. Местная служба утилизации тут же радостно принялась за дело. Плотью мертвого оборотня крокодильчики не побрезговали. Это радовало. Кто знает, вдруг эта тварь способна отрастить себе новую голову?
Об обещанной шкуре я вспомнил слишком поздно. Придется Михал Михалычу для скорнячьего творчества использовать менее экзотический материал.

Глава тридцать вторая ЖИВЫЕ «ТРОФЕИ»

Маххаим пожаловали в городок на рассвете. Мне доложила об этом Марфа. Маххаим было аж четверо. Говорков сказал, что это – редчайший случай. Обычно они появлялись максимум вдвоем. Единственный раз, когда Михал Михалыч видел разом больше десятка оборотней, – трагическая ночь, когда твари напали на колонию.
Четверо – не так уж много, решил я. Тем более – без ящеров.
Опрометчивая самонадеянность, вызванная еще и тем, что меня подогревало чувство просыпающегося Дара и нарастающей Силы.
Правда, я тогда еще не знал, что и сила Маххаим настолько зависит от их количества. Не сила когтей и клыков, разумеется, а совокупная мощь их ментального воздействия.
– Не ходи, – уговаривал меня Говорков. – Ты не знаешь, на что они способны.
– А ты знаешь? – заинтересовался я.
Говорков покачал кудрявой головой:
– Я знаю, что ты – наш единственный шанс.
Я знал, что под этим «мы» он подразумевает не только нас двоих, но и всех уцелевших колонистов.
– Зверушки меня прикроют.
«Зверушки», расположившиеся рядом, тут же выразили готовность порвать оборотней на ветошь.
– Хотя бы не лезь в лоб, – попросил Говорков. – Пусть сами начнут действовать.
– А если не начнут?
– Зачем‑то они сюда пожаловали, – резонно ответил Михал Михалыч. – Да еще вчетвером.
Выждать – это разумно. Но это не моя тактика. Неожиданность и стремительность – вот это мое.
– У меня идея, – сказал я. – Что, если, пока лев шляется по лесу, мы посетим его логово?

Михал Михалыча я с собой не взял, хоть он и рвался. Убедил, что он будет обузой.
Паренек мне нравился. К тому же – Одаренный. То есть – свой. Мне совсем не улыбалось, чтобы его постигла участь Ванды.
Через реку мы переправлялись на плоту, наскоро связанном из толстых бамбуковых стволов. От крокодилов этакая примитивная конструкция уберечь не могла, потому был выполнен отвлекающий маневр: метрах в трехстах от места предполагаемой переправы мы спихнули в воду тушу лесной антилопы. Потом выждали минут десять, погрузились и, отталкиваясь шестами, двинулись через реку. А Мишка, наш самый лучший пловец и единственный, кто мог бы дать отпор рептилиям в воде, скинул в реку пятипудового подшибленного кабанчика. Те немногие крокодилы, которые не ввязались в предыдущую свалку, кинулись к новой добыче, а Мишка плюхнулся в зеленую воду и погреб к нам. Догнал он нас вмиг, уложил голову на плот, поднатужился – и мы помчались.
На всякий случай я держал наготове копье, но – не понадобилось. У противоположного берега «загорали» несколько рептилий, однако нами они не заинтересовались.
Лавируя между мелями, мы форсировали реку и высадились. Вокруг были джунгли. Резиденция оборотней располагалась за излучиной. Примерно в двух километрах.
Во вражеское логово отправились мы с Мишкой. Лакомка обеспечивала наземное прикрытие, Марфа – воздушное.
На опушке я сделал небольшую остановку. Надо было сориентироваться.
Самой приметной частью обиталища Маххаим, безусловно, были идолы. Чудовищные головы в три человеческих роста, с дырками вместо глаз и огромными зияющими ртами. Сделанные из какого‑то черного материала (камень, глина?), эти красавцы, похоже, были полыми внутри. Культовые сооружения? Жилища? Конюшни для беговых ящеров? Ладно, выясним.
Мы с Мишкой двинулись вперед. Я – на четвереньках, Мишка – ползком. Скрытно, так сказать. Благо, трава была достаточно высокой. Угадайте с двух раз, кто из нас был более незаметен. Не угадали. Я. Потому что на мне был трофейный камуфляжный плащ Маххаим.
Не успели мы преодолеть и половины расстояния до ближайшего идола, как я ощутил легкое давление. Легкое, потому что оно было направлено не на меня, а на Мишку. Ага, где‑то рядом – наш зубастый приятель. И меня он пока не замечает. Тем лучше. Я со всей осторожностью подал Мишке знак: остановись. А сам пополз дальше, резко забирая вправо. Та‑ак… Вот он, родимый.
Оборотень вальяжно развалился на бревне, в тени ближайшего идола, и без малейшей опаски «сканировал» пространство. Но я был вне зоны его интересов, потому что зашел справа, с подветренной стороны, и лежал тихо‑тихо.
Да, Мишка всерьез заинтересовал Маххаим. Я понял это, когда увидел обращение . До сих пор сам процесс проходил вне моего восприятия. В горячке боя не особенно понаблюдаешь. Сейчас я увидел обращение твари во всей красе.
Даже в его околочеловеческой ипостаси оборотень выглядел не очень‑то привлекательно: жесткая грива, из которой торчали большие заостренные уши, маленький приплюснутый нос ноздрями наружу, выступающие вперед челюсти… Вот с челюстей превращение и началось. Очень медленно, почти незаметно для глаза, нижняя часть лица оборотня начала выдвигаться вперед, губы приподнялись, обнажая вырастающие клыки, нос сплюснулся еще больше, ноздри вывернулись, расширились и обросли складками. Темно‑коричневая кожа Маххаим потемнела до угольной черноты, локти вывернулись в стороны, плечи стали толще, предплечья обросли звериной шерстью, кисти значительно расширились, пальцы укоротились и выпустили наружу черные крючья когтей.
Это то, что видели глаза. На уровне видения происходило нечто чудовищное. Мой разум отказывался это воспринимать. Жуткий холод и чернота накрыли пространство вокруг Маххаим. Космический вакуум… Даже не так. То, что по ту сторону вакуума…
Шок от осознания истинной сути происходящего на несколько мгновений выбил меня из реального времени. Когда я справился с потрясением, превращение завершилось. На бревне лежал уже не двуногий Маххаим, а четвероногий зверь. Чем‑то он и впрямь напоминал Лакомку, хотя и отличий было множество. Лакомка была значительно крупнее, и ее чернота не была такой глубокой. Хвост твари был существенно короче, голова больше, а морда – шире. И пластика оборотня (когда он соскользнул с бревна и потек навстречу Мишке) была совершенно иной.
Но в храбрости ему не откажешь, подумал я. Мишка раз в пять больше, чем обращенный Маххаим.
Но тут я вспомнил, что главная сила оборотня – не в клыках и когтях, и сосредоточился.
Очень вовремя. Шквал Силы обрушился на моего друга. Страх, бессилие и покорность.
Как бы не так!
Мишка вынес удар вполне прилично, да и я его поддержал.
«Покажись!» – велел я, и медведь поднялся и продемонстрировал, что у него есть. А показать было что. В такой пасти голова оборотня поместилась бы целиком.
И тогда Маххаим заревел.
Этот рев, переходящий в инфразвук, пронимал до костей и вызывал острое желание бежать без оглядки. Первоклассный рык. Лакомка обзавидовалась бы.
Само собой, нас с Мишкой это не проняло. Я легко обуздал инстинкты, а Мишка в принципе не мог испугаться. Для него это был вызов. Приглашение к драке. А к драке все его предки по обеим линиям относились вполне положительно.
Мишка заревел в ответ и неторопливо двинулся на врага. Хочешь драться – давай. Нет – проваливай.
Это было неправильно. Мишкины инстинкты не годились в данной ситуации. Но поправить его я не успел, потому что в этот момент на мою спину обрушился груз центнера полтора и одновременно тугая удавка обвила мое горло.
Долю мгновения я был уверен, что пропал: прохлопал второго Маххаим и теперь мне конец.
«Атакуй», – послал я мысленный приказ Мишке и борцовским рывком вывернулся из‑под врага.
Человек, лежащий навзничь, – это не кошка. Это, скорее, опрокинутая на спину черепаха. Один удар клыков или полосующий взмах когтистой лапы – и кровь хлынет из вспоротой артерии.
Мой враг не пустил в ход клыки. Потому что у него их не было.
Мне невероятно повезло.
На меня напал не Маххаим! 
Это был человек. Хотя внешне он выглядел как довольно уродливый гибрид человека с гориллой.
Могучая грудь, бревна рук, оскаленная черная ряшка…
«Тебе конец!» – отчетливо читалось в сощуренных, утонувших под надбровными дугами глазках.
Гибрид знал, что делал. Удавка обвивала закаменевшие мышцы моей шеи, а черный громила восседал на мне верхом, затягивая грамотно, внахлест, обвивший мою шею ремень. Будь на моем месте обычный человек, из‑под ремня уже давно хлынула бы кровь.
Я изобразил жуткий сип и закатил глаза, притупляя бдительность врага. Тем временем моя рука нашарила на поясе нож‑серп из динозаврова когтя и преподнесла гигантопитеку сюрприз, который ему пришелся не по душе.
Его можно было понять. Даже отъявленному мазохисту вряд ли понравится, когда острый предмет пропарывает ляжку.
Вопль черного убийцы вполне мог посоревноваться с ревом Мишки. Но ремень он не выпустил, так что пришлось вновь прибегнуть к ножу. Сам ремень мне вряд ли удалось бы рассечь одним ударом, зато с сухожилиями черного громилы все получилось удачно.
Спихнув его с себя, я махом встал на ноги…
Но посмотреть, как дела у Мишки, не успел, потому что оказался в окружении еще шестерых черных, размером поменьше.
Проклятие! Люди! Убивать нельзя!
Какое‑то время мы вертелись в бешеном хороводе: они пыряли меня копьями (всерьез!) – а я старательно уклонялся. Черныши были хороши. Быстрые и хитрые, бились они слаженно и умело. Однако им не хватало Школы. Они были бойцами, но не мастерами. Только поэтому я все еще был жив. Меня пытались прижать к одному из строений‑идолов. Я, как мог, уворачивался. В скорости я превосходил их незначительно, зато двигался намного грамотнее. Особенно на коротких дистанциях. Один раз мне даже удалось подставить одного из них под удар другого. К сожалению, рана оказалась пустяковой. Зато мне удалось отобрать копье атаковавшего. Но пользовался я им недолго. Древко оказалось никудышным и сломалось через несколько секунд.
Откат накрыл меня очень вовремя. Как раз тогда, когда мои противники наконец доперли, что я не хочу их убивать, – и обнаглели.
Это был тот самый неправильный откат , который я уже переживал. Не откат , скорее, а приход . Поганая душа, вернее то, что заменяло Маххаим душу, отправилась на Ту Сторону, и волна Силы накрыла меня. Это было славно! Миг – и я превратился в классический волчок тай‑чи чуань. Черных раскидало в стороны, как грязь, налипшую на внешние стенки центрифуги. Они, конечно, тут же повскакивали и… И тут пришел Медведь.
Мой славный Мишка прикончил оборотня. И он был очень сердит, поэтому на то, чтобы разобрать на составные части шестерку приспешников Маххаим, он потратил меньше пяти секунд. Я только‑только успел «переварить» нахлынувшую Силу, а на травке уже лежат шесть покойничков.
Я огорчился. Очень хотелось взять одного живым. И побеседовать.
Впрочем, нет. Один все‑таки уцелел. В двадцати шагах валялся пытавшийся меня задушить здоровяк.
Громила был жив, но кровь из него хлестала, как вино из дырявого бурдюка. Он уже порядком ослабел и не сопротивлялся, когда я быстренько наложил жгуты на его руки.
Кровотечение из его ноги остановил Мишка. Придавил легонько лапой – и струйка иссякла.
Я «прислушался». Во время «прихода» я отчетливо уловил: на этом берегу других Маххаим нет. Зато четверо оборотней в поселке – в курсе, что их полку убыло.
Надо полагать, сейчас они ринутся сюда.
Что ж, милости просим!
Я был готов к бою. Вот подоспеет Лакомка – и мы втроем…
План был самоубийственный.
Четверо Маххаим раскатали бы четыре такие команды, как моя. Но тогда я об этом еще не знал.
Спасло меня Провидение. Та сила, что ведет нас всех, Одаренных и обычных, оберегая и направляя, напоминая о том, что кажется малозначительным, действуя помимо ума, косвенно, но эффективно.
Едва я настроился на большую битву, как вдруг вспомнил, что уловил искорки жизней в одном из домов‑идолов. Это вполне могли быть дружки упокоенных Мишкой головорезов, а оставлять за спиной врагов нельзя. Так что допрос раненого можно и отложить.
Прихватив одно копье, я приступил к осмотру идолов.
Учитывая низкие технические возможности аборигенов, такие постройки вызывали уважение. Именно постройки, потому что они были не вырезаны и не вытесаны, а именно сложены из тщательно подогнанных каменных плит, соединенных чем‑то вроде смолы. Каждый из идолов был не просто грубым подобием головы. Несмотря на то что набор черт был довольно примитивен: дыры глазниц, слабо выраженный нос, выступы скул, четкий бугор прямо посередине лба, широко распахнутый рот с кольями клыков, – собранные из них «лица» были весьма выразительны. Шесть идолов демонстрировали разные оттенки угрозы: от сдерживаемой ярости до бешеного гнева.
Искорки мерцали в идоле относительно спокойном. Тем не менее мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы войти. Ощущение, что пасть захлопнется, едва я переступлю порог, было физически осязаемо. Да и клыки, вделанные в камень, были настоящие, динозаврьи, ослепительно белые на фоне черного камня.

Внутри было прохладно, темно, пахло вялой травой и женским телом. Через пару секунд мои глаза привыкли к темноте, и я понял, что обоняние меня не обмануло.
Внутри было пусто и гулко. Пол устлан сеном. Никакой мебели. Вообще никаких предметов.
…Они наверняка забились бы в самый дальний угол, если бы внутри идола были углы. А так им пришлось прижаться к стенке как можно дальше от двери и…
– Не бойтесь, – негромко произнес я по‑русски. – Я свой.
Они робко зашевелились. Три женщины. Трое детишек.
– Не бойтесь, – повторил я. – В других, хм‑м… домах кто‑то из наших есть?
– Мы не знаем, – пискнула одна их женщин. Не по‑здешнему светловолосая, с махоньким младенцем у груди. – Мы… Нас было семеро, но… мы не знаем.
– Собирайтесь, – сказал я. – Мы уходим.
– Нам нельзя! – подала голос другая. Ее лица я не мог разглядеть из‑за гривы всклокоченных волос. По‑русски она говорила с заметным китайским акцентом. – Если мы уйдем, хозяева убьют детей!
– Не успеют, – отрезал я. – Пошевеливайтесь!
В других строениях живых не было. Зато были мертвые. Две женщины. Замученные, с перебитыми суставами, в запекшейся крови и испражнениях. Еще я нашел детские косточки. Обглоданные.
«Ладно, людоеды, ладно! – Мною овладела мрачная решимость. – Я вам устрою геноцид!»
Но не сейчас. Сначала надо увести женщин. И подраненного черного я захвачу с собой. Выпотрошу его мозги дочиста.
В идолах было полно всякого барахла, но разбираться с ним было некогда: четверо вурдалаков наверняка уже галопом неслись сюда. Так что я взял лишь мешочек с чешуйками‑«деньгами» да пару ремней – наложить жгуты черному громиле.
Ремни не понадобились. Мишка глядел виновато – недосмотрел. Светловолосая смотрела исподлобья. Копье в брюхе черного громилы – наверняка ее работа. Двое других, черненькие азиатской наружности, жались друг к дружке и с ужасом глядели на Мишку.
– Зря ты это сделала, детка, – укоризненно произнес я. – Хотелось бы с ним сначала побеседовать.
– Кто ты такой, чтобы командовать? – с вызовом бросила девчонка. То есть, само собой, она только выглядела как девчонка. После Исхода.
– Потом я тебе объясню, – пообещал я. – А сейчас собираем детишек вот в этот мешок, одна из вас берет его в руки и садится вот сюда, – я похлопал Мишку по широкой спине. – И мы удираем со всех ног, потому что минут через сорок здесь будут чертовы твари Маххаим и я совсем не хочу встречаться с ними в вашей компании.
– Мы никуда не пойдем! – крикнула всклокоченная азиаточка. – Они убьют наших детей!
Уговаривать ее времени не было. Я взял упрямицу за плечико, стряхнул с нее подружку и повлек к тому идолу, рядом с которым обнаружил разгрызенные детские косточки.
Потом втащил ее внутрь и дал полюбоваться останками женщин. Затем выволок упрямицу наружу и выдал пару пощечин, чтобы привести в себя.
– Ты будешь бежать очень быстро, – сказал я ей, прибавив для надежности небольшой психический импульс. – Или с тобой, мамаша, и твоим сынишкой будет то же самое.
Мамаша быстро‑быстро закивала. Ее пацанчик, маленькое большеглазое чудо месяцев десяти от роду, глядел на меня и улыбался. У многих маленьких, даже обычных, не Одаренных, есть особое умение чувствовать своих .
Блондинку звали Маша. Я назначил ее старшей, усадил на Мишку – и отправил в джунгли. Очень вовремя, потому что на арене появились новые игроки. Не Маххаим, к счастью. Ящеры. Я сидел в укрытии и видел, как целая стая разновеликих динозавров выскочила из джунглей (к счастью, со стороны, противоположной той, куда ушли наши) и заметалась между идолов, явно в поисках чужих. Нас с Лакомкой эта стая порвала бы за пару секунд, но то ли с нюхом у них были проблемы, то ли задача на поиск им не была поставлена, то ли просто голод замучил… В общем, побегали они, побегали да притомились. И решили заморить червячка свежим мясом.
Мы с Лакомкой не стали дожидаться, пока они пообедают. Или пока не появятся их хозяева.
Мишку с беженками мы догнали только через четверть часа. Наверно, черненькая поделилась с подружкой увиденным, потому что бежали девушки очень старательно.

Реку форсировали благополучно. Мне удалось создать хоть и узконаправленную, зато устойчивую «волну Пана». Все живое поспешно убиралось с моего пути. Правда, на расстоянии уже десятка метров «волна» слабела и угасала. Но большего и не требовалось. Я сидел на спине Мишки, держа мешок с младенцами, а их матери висели по бокам, вцепившись в медвежью шерсть и повизгивая от ужаса: крокодилы‑то рядом.
В кильватере Мишки, вне безопасной зоны, плыла Лакомка. Кошечка здорово нервничала, но – обошлось. Припугнутые мной рептилии напасть не рискнули.
Примерно через час мы добрались до места, где оставался Говорков. Я с удовольствием передал ему детишек с мамашами и улегся спать в обнимку с Мишкой. Нам надо было восстановить силы.

Глава тридцать третья
Великая битва в джунглях

– В поселок? – воскликнул я. – Да ты с ума сошел?
– Есть другие предложения? – осведомился Михал Михалыч.
Он сидел, скрестив ноги, на краю полянки, а освобожденные матери расположились вокруг него, словно верные жены. Он был им ближе, чем я. Естественно. Они жили рядом почти пять лет (до Исхода, когда Пророк собирал группу, и после), а меня вчера увидели впервые.
Но то, что он предложил…
– А если поселковые выдадут их Маххаим?
Женщины испуганно поглядели на Михал Михалыча, но тот был невозмутим и безмятежен, как статуя Будды.
– Я договорюсь, – сказал Говорков и погладил по головке ближайшего младенца. Тот немедленно ухватил его за палец.
– Может, хоть денег возьмешь?
– Зачем? Деньги понадобятся, если я захочу забрать девочек назад. Наоборот, я непременно возьму за них что‑нибудь. Иначе сделка будет недействительна.
– Хрен с тобой, – проворчал я. – Поступай как знаешь.
Мой новый друг предложил продать девочек в рабство. Когда он внес это предложение, я был шокирован. Но сейчас оно уже не казалось мне таким чудовищным. В альтернативе было совместное бегство от Маххаим. Три девушки (две из которых были, как выяснилось, беременны) и три младенца. Нас догонят через сутки максимум. Дальше – драка с четырьмя оборотнями и со стаей ящеров. Очевидный результат такого сражения – я приобщаюсь к большинству, а все остальные оказываются в лапах Маххаим. Рабство у добродушных аборигенов в сравнении с этой перспективой – истинное блаженство.
– А тебя самого не сцапают? – спросил я.
– С какой стати? Ты же меня купил.
– Ну смотри. Мишка вас проводит (джунгли есть джунгли) и даст знать, если Маххаим покинут свое капище.
– Договорились! – Говорков кивнул юным мамашам, и они отправились в поселок.
А я позвал Марфу.
Птичка была спокойна. Оборотни и их динозавры оставались по ту сторону реки. Ну и славно. Пусть Говорков делает свое дело, а я постараюсь, чтобы ему не мешали. Была у меня идейка насчет отвлекающего маневра. Вчера я заметил, что трава вокруг домов‑«идолищ» довольно высокая, а дождика не было уже дней десять…
Реку мы форсировали легко. Крокодильчики нами не заинтересовались – мне даже не пришлось их «распугивать». Но едва мы с Лакомкой ступили на землю, как сверху пришел тревожный сигнал Марфы. Засада?
Лакомка покосилась на меня. Я кивнул, и она исчезла в зарослях. Ее задача – обнаружить противника и обойти его с фланга. Моя – сыграть роль приманки. Если понадобится. Я прислушался … Ничего. Либо оборотень (если он там один) умеет скрывать свое присутствие, либо я недостаточно чувствителен… Либо это не Маххаим. Марфа просто сообщила об опасности. Уточнить, что именно она увидела, я пока не мог.
Ветер стих, так что обоняние тоже было бесполезно. Оставалось ждать. И я решил ждать. Но не праздно. Присел на камушек спиной к джунглям, обернул палочку тетивой, натянул ее на лучок, кинул в ямку клок сухого мха и занялся добыванием огня. Через минуту мох занялся и пришла очередь камышинок. Еще несколько минут – и я поджег фитиль маленькой жировой лампы. Теперь я точно знал, что за мной наблюдают. Затылком чувствовал нехороший такой взгляд.
Однако нападать мой недоброжелатель не торопился. Видимо, мой безмятежный вид и демонстративное презрение к опасности произвели на него впечатление.
Я по‑прежнему не мог понять, кто это. Зато с большой долей вероятности знал, что он – один. И отвлек я его качественно. Где же моя красавица?
Не очень громкий шум, отрывистый вяк и…
Нет, это был не оборотень. Обычный человек. Более того, я знал этого господина. Мы с ним встречались. Правда, тогда он был не один, а с группой поддержки. Мускулистый лысый битюг, предводитель пиратов. Помнится, я еще окрестил его Боцманом. Вид у Боцмана был слегка ошарашенный, хотя надо отдать должное Лакомке, уложила она его мордой в травку очень аккуратно. Практически без повреждений. Царапины на лысине – не в счет.
Я подошел, присел на корточки. Морской разбойник сделал попытку подняться, но лапа Лакомки, опущенная на шею Боцмана тянула на добрый центнер.
– Здравствуй, здравствуй, свин мордастый, – сказал я по‑русски. – Мало тебе было морских приключений. Захотелось сухопутных, да?
– Убери ее, – просипел Боцман. По‑своему, разумеется. – Я не нападу.
– Еще бы ты напал, – усмехнулся я. И мысленно попросил Лакомку освободить «тушку».
«Тушка» тут же села, отдуваясь и массируя примятую шею.
– А теперь, радость стервятников, будь любезен объяснить мне, как ты тут оказался и почему следил за мной, – сказал я веско. – И учти: моей подружке нравится твоя печень. Так что твой ответ должен быть достаточно интересным, чтобы я отказал ей в этом маленьком удовольствии.
– Я не понимаю тебя, странный человек, – сказал Боцман довольно хладнокровно. – Кажется, ты хочешь напугать меня смертью. Я не боюсь. Ты мог убить меня. Не убил. Почему?
– Понравился ты мне, – сообщил я Боцману с соответствующей ухмылкой. – Еще там, в море. – Много доброго мяса и совсем мало ума. В самый раз – тащить повозку.
– Я не упряжной раб! – совершенно искренне возмутился Боцман. Он даже сделал попытку вскочить на ноги, но Лакомка шлепнула его легонько, вернув к исходному состоянию.
– А на что ты еще годишься? – лениво поинтересовался я.
– Вели своей твари убраться – и я тебе покажу! – оскалился лысый бугай.
– Уверен?
Боцман замешкался с ответом. Секунд пять глядел на меня. Он был гораздо крупнее. И наверняка имел изрядный опыт и смертоубийств, и обычного мордобоя. Той толики Силы, что тлела у меня внутри, было недостаточно, чтобы подчинить этого самоуверенного типа. Здоровяк чуял, что со мной не всё так просто… Но храбрости ему было не занимать.
– Не знаю, – буркнул он после паузы. – Готов попробовать.
– Лакомка, исчезни, – попросил я по‑русски. – Покарауль, чтоб нам никто не мешал.
Пантера рыкнула и пропала в зарослях.
– Ну? – поинтересовался я. – Покажи, что можешь.
Джентльменом этот парень явно не был: кинулся на меня без предупреждения. Быстро и решительно, причем в руке у него был ножик («разоружать» его Лакомка не стала), и ножиком этим он умел пользоваться. Вот только исходник у Боцмана был не очень удачный. Внезапная атака из положения «сидя на заднице» – очень сложный прием. Выполнил он его неплохо. Однако у меня было довольно времени, чтобы «принять» здоровяка и уложить его на травку личиком вниз, а ножик забрать.
– Недурно, – похвалил я, взявши его за плечи и приводя в вертикальное положение. – Давай‑ка еще раз.
Боцман был впечатлен. Причем, как мне показалось, не тем, как я ловко ткнул его носом в землю, а тем, с какой легкостью я поднял его на ноги.
Но он не смутился. Только покосился на лежащий в стороне ножик.
– Бери, не стесняйся, – поощрил его я.
Он не стеснялся. Но решил быть честным. По‑своему.
– Чтоб ты знал, странный человек, – за тебя, мертвого, обещана полная рука железа. – Подумал немного и добавил: – А за живого – две руки. Живым я тебя, пожалуй, в одиночку не возьму. Но голову тебе отрежу. А на львицу свою ты не рассчитывай. Я однажды убил такую.
– Такую – вряд ли, – возразил я. – Но – верю. Здешние хищники – не очень‑то трудная добыча.
И поиграл львиной кисточкой.
Тут только Боцман обратил внимание на мой пояс. И задумался.
У меня, впрочем, не было намерения отговорить его от драки. Таких, как он, надо хорошенько вывалять в пыли, чтобы они признали твое старшинство. А такой вот Боцман мне бы очень пригодился.
– А я думал – ты храбрее, – произнес я с насмешкой.
Снова он кинулся на меня без преамбулы. Раз – и бронзовый ножик в сантиметре от моего живота. Но живот отодвинулся в сторону, а ножик продолжил свое движение вперед. Вместе с хозяином, которого я аккуратно пропустил мимо, перехватив атакующую руку и пнув в коленный сгиб.
Боцман рухнул на колено и проехался по травке. Недалеко. Его остановила рука, зафиксированная, вывернутая и поднятая на уровень моего носа.
Боцман зашипел. Знаю, знаю, это больно.
– Еще разок, пожалуй, – предложил я, отпуская своего оппонента и отступая на несколько шагов.
Боцман встал. Помассировал руку. Поднял ножик. Посмотрел на меня. Я кивнул, и он пошел в атаку. На этот раз – без спешки. Аккуратно. Умело играя ножом: так, чтобы я не мог угадать, с какой руки и из какого положения он ударит. Вернее, это он так думал…
Я подпустил здоровяка на три шага, а потом крутанул «хвост дракона».
Ноги Боцмана взлетели выше головы, а спиной он приложился так, что опять выронил ножик.
На этот раз ножик я забрал.
– Ну, давай, в последний раз, – сказал я.
Драться руками он не умел. Махнул пару раз кулачищами, потом постарался сгрести меня в охапку. Я даже позволил ему это сделать. Правда, после того, как жестко и фиксировано вставил ему в печень.
Он даже не успел сдавить меня как следует, когда боль вывела его из игры.
Но и я не успел отпраздновать победу. Панический сигнал Марфы – и на ринге появился новый игрок. На этот раз – тот самый. Маххаим.
Психический импульс ударил меня в затылок – и достал бы, если бы не пришедшее мигом раньше предупреждение моей птички: я успел выстроить защиту и даже обернуться навстречу прыгнувшей твари. Да, это не Боцман. Намного быстрее. Я ускользнул вправо, но когти все‑таки цепанули меня – к счастью, больше за рубаху, чем за плечо. Я закрутился волчком. К моему счастью, оборотень оказался почти вдвое легче. Его отбросило центробежной силой, и вторая лапа впустую заполосовала воздух. Тут рубаха треснула, и Маххаим, сорвавшись, кубарем покатился по траве, на глазах обращаясь …
Я прыгнул на него сам (в одной руке – подхваченный бронзовый нож Боцмана, в другой – мой собственный, из когтя ящера), ударил двумя ногами. Что‑то хрустнуло (ребра, позвоночник – неважно, я уже знал, что тварь так не убьешь), оборотня развернуло и бросило ничком, а я уже был сверху (всем весом – у него на лопатках), колени – на плечах, ближе к локтям), вскинул руку с бронзовым ножом…
Оборотень чудовищным образом выгнулся в пояснице (мой центнер с лишком подбросило сантиметров на десять), почти достал меня задней ногой‑лапой… И обмяк, когда я вбил нож в прикрытое жесткой удлинившейся гривой основание черепа.
Я ударил еще раз, и еще, – стараясь перебить позвоночник, но кончик ножа согнулся, и доделать дело я не смог. Где‑то валялось копье… Я оглянулся и первым делом увидел малость оклемавшегося Боцмана (давно я не видел такой изумленной рожи) и ухмыляющуюся во всю пасть Лакомку.
Кошечка сверкнула раскосыми глазищами и фыркнула: пусти меня.
Я охотно уступил ей место.
Подцепив лапой Маххаим, она ловко перевернула его навзничь (тварь была в сознании и даже пыталась давить ), уселась поудобнее и несколькими взмахами лапы вскрыла твари брюшину, кишки. Потом засунула лапу поглубже и вырвала сердце.
«Теперь – издохнет», – сообщила она мне.
И точно. Тварь издохла.
Добивала его Лакомка. Но я был рядом – и мне пришло .
На этот раз это было не просто обострение всех чувств (четыре Маххаим в своем поселке‑капище нарисовались невероятно отчетливо – четыре сгустка мрака, источающие холод), но и мгновенное озарение‑знание: этот, убитый, был нездешним, пришел откуда‑то с севера. А главное: если я сейчас не дам деру, то нить моей жизни оборвется преждевременно и болезненно.
– Уходим! – заорал я и бросился в джунгли.
Мне опять повезло. Оборотни не кинулись за мной в погоню сразу и даже не спустили ящеров. Они попытались достать меня дистанционно.
Удар, который нанесли четверо Маххаим, размазал бы меня, как мухобойка муху, но импульс был локален, а «муха» уже успела взлететь. Леденящий смертный ветер швырнул перепуганное насекомое (то есть меня) так, что очнулся я уже по ту сторону реки, километрах в пяти от места недавней схватки.
Рядом со мной была Лакомка (даже чуть‑чуть запыхалась, так я удирал) и, к моему немалому удивлению, – Боцман. Красный, как вареный рак, и пыхтящий, как паровой котел. Но – не отставший ни на шаг.
– Ну и какого… ты тут делаешь? – спросил я, когда лысый пират кое‑как отдышался.
– Ага, – невпопад ответил Боцман, нависая надо мной. – Ты его убил! Я видел!
Лакомка на всякий случай втиснулась между нами, игривым толчком отодвинув пирата.
– Допустим, – согласился я. – И что с того?
– Мне не жить, – мрачно сообщил Боцман. – Я видел, как человек убил Маххаим. Нельзя убивать Маххаим. Никто не может. Все знают. Маххаим вечны и бессмертны. Ты – убил. Маххаим убьют меня, чтобы я не рассказал другим. Люди не узнают. – Он ощерился. Зубы у него были желтые и кривые.
– Ну узнают – и что? – спросил я. – Убивать Маххаим не так уж легко. Я не уверен, что с этим справится кто‑то другой.
– Трудно, да. Но – можно. Люди захотят убивать Маххаим. Я уже хочу.
– Не так давно ты сказал, что служишь им, – напомнил я. – Даже, помнится, хотел принести им мою голову.
– Полная рука железа – это очень много, – сказал Боцман, криво усмехнувшись. – Но у Маххаим много‑много железа.
– Ну и зачем тебе много железа? – осведомился я.
Мне и впрямь стало интересно. В этом мире, считай, почти везде – натуральное хозяйство. Предметов роскоши, настоящей, – я что‑то не замечал.
– Здесь, по‑моему, достаточно пары чешуек, чтобы получить всё, что захочешь.
– Здесь – да, – не стал спорить пират. – Но есть другое место. – Он махнул рукой в сторону юга. – Красивые вещи, вкусная еда, много‑много друзей, особенно женщин… – Боцман прижмурился и облизнулся, напомнив мне здоровенного кота. – Правда, там тоже много Маххаим, но их тоже можно убить. Я слыхал: там, внутри горы, столько железа, что сотня мужчин не унесет. Пойдем, странный человек, убьем Маххаим, заберем железо – и я тебе покажу, как надо жить!
Интересная информация. Выходит, эти Маххаим для здешних – еще и Казначейство. А вот кругозор у Боцмана весьма ограниченный. Например, об инфляции мой лысый приятель точно никогда не слыхал. Выбросить на здешний рынок несколько тонн железных чешуек – и они тут же обесценятся.
– Спасибо, дорогой, но, пожалуй, мне твое предложение не по душе.
– Почему? – искренне удивился Боцман. – Ты не любишь, когда много еды и друзей?
– Люблю, – не стал я спорить. – Только это должны быть мои друзья, а не друзья моего железа.
Боцман задумался.
Пока он думал, я «связался» с Марфой. Разбудил ее. Пернатая поганка решила, что ее миссия закончена, и решила вздремнуть.
Я велел ей встать на крыло и произвести разведку. Марфе идея пришлась не по душе, но я промыслил отсутствие ужина (Лакомка добавила от себя), и ленивая птица взлетела.
И сразу увидела Маххаим.
И обозначила их местонахождение (мокро, неприятно, много). Оборотни форсировали реку.
Пришлось Боцману продолжить философские размышления на бегу.

На этот раз марш‑бросок был осмысленным. Я решил поиграть в «тигра и охотников». Риск был немалый, но я надеялся на уже накопленный опыт «общения» с Маххаим. Опыт гласил, что оборотни всегда действуют грубо и прямолинейно, не стесняясь наступать на одни и те же грабли. Это можно было объяснить как отсутствием природной смекалки, так и врожденной умственной ленью. Но скорее – дефицитом боевого опыта. Да и кого им, «бессмертным», здесь бояться? Хотя Шу Дама и колонистов они взяли играючи, так что расслабляться не стоило.

Четыре оборотня и четыре ящера. Такова была группа преследования. Двигались они достаточно быстро – раза в полтора быстрее нас, и, удирай мы простодушно и прямолинейно, нас бы догнали где‑нибудь часа через три. В джунглях Маххаим ориентировались замечательно. Чутье у них было поистине волчье, а наблюдательность – как у хороших следопытов. Узнав, как быстро они обнаружили место, где мы вышли из реки, я не рискнул бы уходить «верхами», по деревьям, даже если бы с нами не было Боцмана. Поэтому вариант «тигр и охотник» выглядел самым перспективным.
Идея проста до изумления. Охотник идет по следу тигра, а тигр – по следу охотника. Пока не окажется у него за спиной.
Правда, в отличие от тигра, у нас было некоторое преимущество. Мы могли разделиться. И у нас были «глаза» на небе.
Жаль, что мы с Боцманом не могли поменяться обувкой, по причине отсутствия таковой у моего нового приятеля. Зато он был достаточно храбр, чтобы принять мой план и остаться в одиночестве.
Мы разделились. Боцман продолжал двигаться в прежнем направлении, а мы с Лакомкой сделали петельку и где‑то через часок вышли преследователям в тыл.
Я «прикрыл» себя и Лакомку от психолокации, выждал немного и с удовлетворением обнаружил, что наши враги ломятся сквозь джунгли целеустремленно и примитивно, как носороги. Ящерам заросли – не преграда. Они лишь огибали деревья. Правда, лидеры время от времеи менялись: первопроходцам приходилось тяжеловато. Зато после всей группы оставалась такая «трасса», по которой мы с Лакомкой могли бежать, как по шоссе.
Мы висели у них на хвосте, пока не подвернулся благоприятный случай: один из верховых зверьков занозил лапку.
Его наездник не стал мучить животное, а спешился и занялся врачеванием. Надо полагать, решил, что догнать остальных будет нетрудно. Я дождался момента, когда Маххаим целиком погрузился в свое занятие, подкрался с подветренной стороны и с расстояния пяти шагов всадил ему в затылок метательной нож. Я уже знал, где у твари потоньше кость. Обсидиан пробил череп Маххаим не хуже стального клинка. Оборотень отключился, успев, впрочем, подать сигнал «SOS», от которого его ящер подпрыгнул на два метра и заревел, как взлетающее «крыло». Но в следующий миг выяснилось, что это – не предел его шумовых возможностей. Едва я продырявил Маххаим, как Лакомка спрыгнула с ветки на загривок его «лошадки» и сдвоенным ударом передних лап вырвала ящеру глаза. А затем элегантным прыжком перемахнула на соседнее дерево.
Добивать Маххаим не пришлось. Он стал подиумом для пляски ослепленного динозавра. А поскольку весил танцор побольше тонны, то, что осталось от оборотня через полминуты, было не толще свиного уха…
Меня «окатило» Силой. Я не только почувствовал трех Маххаим (черные воронки вакуума), но даже вник в довольно‑таки примитивное сознание их ящеров, отчасти «завязанное» на сознание наездников. Ящеры были близко, а Сила во мне так и кипела, поэтому усилить объявшую динозавров панику до критического уровня оказалось не так сложно. А поскольку ярость и страх у хищников – необычайно близкие состояния, то еще одного толчка оказалось достаточно для осуществления моего замысла. Было бы совсем замечательно, если бы ящеры напали на Маххаим, но, к сожалению, в их сознании стоял непрошибаемый блок из импринтинга и благоговейного страха. Зато друг с другом они сцепились легко.
Я умница. Если бы не этот изящный ход, соединенная мощь трех Маххаим, пожалуй, выбила бы меня из седла. Но пока оборотни разбирались со своими передравшимися «лошадками», мы с Лакомкой уже отошли на порядочное расстояние…
Нет, этим людоедам определенно не помешали бы уроки военной тактики. Они опять разделились! Двое рванули к нам, а один продолжал преследование Боцмана. Я не мог контролировать их местоположение (если я чуял их, они чуяли меня), но у меня имелся резерв. Мишка. Я «связался» с ним на удивление легко, узнал , что его тезка и мамаши уже в поселке, и решил, что Мишка мне сейчас нужнее, чем им. В конце концов, если их обидят, я (в отсутствие Маххаим) легко восстановлю справедливость.
Лакомку я попросил вернуться к Боцману и вести его на встречу со мной. Моя кошка заартачилась.
Беспокоилась за меня. Но другого выхода не было. Модифицированная пантера выносливее волка и так же проворна. Я же, увы, заметно уступал врагам в скорости. Лакомку я убедил. Вернее, ее убедил Мишка, «заверивший», что соединится со мной быстрее, чем Лакомка слопала бы семикилограммового подсвинка.
Так и вышло. Минут через двадцать я уже был распластан на Мишкиной спине, и мой «конь» нес меня через джунгли с крейсерской скоростью в добрых четыре узла. Но это – пока мы не замкнули петлю и не оказались на «тропе динозавров». Теперь я и мои преследователи мчались в разные стороны, зато Лакомка нашла Боцмана и уверенно вела его нам навстречу. По моим прикидкам они должны были успеть. Я на это надеялся. Жалко было бы потерять такого ценного аборигена, как мой новый приятель.
Мы успели буквально в последнюю минуту. Ящер и его наездник уже почти настигли храброго пирата, который к этому времени порядком выдохся и, если бы не Лакомка, уже давно свалился бы под ноги преследователям. Но моя кошечка сумела «убедить» его мобилизовать внутренние резервы. Они проковыляли мимо нас: Боцман – вихляясь и спотыкаясь, Лакомка – свирепо порыкивая ему в спину и время от времени подгоняя хорошим шлепком. Погоня близко. Шум, с которым ящер ломился сквозь заросли, даже я услышал бы за четверть километра, а у Лакомки слух намного лучше.
Но все получилось хорошо. Лакомка скользнула в сторону. Боцман по инерции проковылял еще шагов тридцать, зацепился за ползучий корень и упал. Звук его падения заглушило могучее пыхтение: мы с Мишкой увидели ящера. Великолепный образчик хищного динозавра. Могучие задние лапы, дециметровые когти – на передних, небольшая зубастая голова на длинной подвижной шее, из открытой пасти тянутся липкие нити слюны… Утомилось пресмыкающееся. Зато оборотень на загривке – аж привстал от нетерпения… А зря. Лучше бы он покрепче держался «в седле».
Мишка врезался в бок ящера со скоростью взлетающей «вертушки». Мишка вдвое легче ящера, но его импульс, пожалуй, был побольше. Вдобавок удар оказался неожиданным. Как раз перед этим ящер и оборотень углядели лежащего Боцмана и решили, что дело в шляпе.
Радовались они недолго. Ящер отлетел в сторону и врезался в ближайшее дерево. Оборотень пролетел чуть дальше… Прямо в лапки Лакомки.
Тут ему и кирдык, как говаривал мой инструктор по питательным червякам, то бишь по выживанию – с Земли‑Исходной.
На этот раз я наконец осознал, что происходит, когда жизненная субстанция Маххаим покидает плоть. Черная ледяная дыра, осязаемая мною там, где доселе функционировал оборотень, исчезла. Вернее, затянулась , будто отверстие диафрагмального люка. Раз – и нету, и – неизменный приход .
Как хорошо быть полноценным Мастером! Ментальный толчок – и разъяренный динозавр в ужасе удирает.
Мы с Мишкой и Лакомкой на миг сливаемся в единое целое (очень приятно!) и в этой теплой компании встречаем очередную гневную тираду оставшихся в живых Маххаим. Я принимаю ее во всеоружии, но мое мастерство стремительно слабеет – и контакт прерывается. Впрочем, я уже знаю, что сладкая парочка (вернее, четверка – ящерок тоже надо учитывать), задрав хвосты, со всех ног скачет ко мне.
Что ж, добро пожаловать!
Ошалевший от марш‑броска и обилия событий Боцман сидел на земле и глядел на нас как карась – на стаю барракуд. Я сообразил, что импульс, придавший правильное ускорение ящеру, краем задел и его. Только сил на то, чтобы делать ноги, у Боцмана не осталось.
Ладно, курс психологической реабилитации я проведу позже. Сейчас есть более насущные проблемы.
До чего же славно, что у меня со зверушками вновь полноценный контакт! Без слов, без жестов, просто пожелал – и все.
Мишка и Ласточка порядком устали, но по местам разобрались проворно и затаились качественно. Я на всякий случай «прикрыл» их от слежки, хотя был почти уверен, что Маххаим не станут размениваться на сканирование. Сейчас они активно «давили» меня. Я терпел. Это было неприятно, но полезно. Примерно как поединок с очень сильным, но не очень искусным противником. Главное – не подставляться и правильно «принимать» сыплющиеся удары. И выжидать подходящий момент для своего. Одного‑единственного.
Я нанес его, когда увидел врагов. Вернее, когда услышал хрип загнанных ящеров в непосредственной близости от себя. И вложил накопленную Силу в один‑единственный толчок .
Если ты хочешь повелевать живым существом (неважно – человеком или животным), прикажи ему сделать то, чего он больше всего хочет.
Вот я и приказал. А измученные многочасовым кроссом динозавры с готовностью подчинились.
И с удовольствием плюхнулись на землю. Воля Маххаим могла бы их поднять , но на это требовалось время, а времени я им не дал.
Мишка и Лакомка бросились на оборотней одновременно…
Все‑таки кое‑чему они научились. Маневр уклонения был выполнен безупречно. Мишка носорогом пронесся под взлетевшим на ветку Маххаим, а тот, кого «выбрала» Лакомка, даже уворачиваться не стал. Прихлопнул ее собственной волей – и громадная пантера припала к земле и прижала уши, как испуганный котенок. Я не мог ей помочь, потому что второй Маххаим сиганул с ветки прямо на меня.
До чего же все‑таки быстрая тварь! Такое ощущение, что лап у оборотня не четыре, а полная дюжина. Причем я почти не мог распознать, где кончается реальное физическое преимущество Маххаим и начитается психологический прессинг. Нет, будь у меня хорошая стальная сабля, я бы, пожалуй, поработал с ним на равных, но мое примитивное вооружение могло лишь оцарапать тварь. Что, учитывая его способность к мгновенной регенерации, вроде бы не имело значения. В считаные мгновения оборотень загнал меня в кусты, нанес полдюжины не очень опасных ран и почти задавил психологически, убедив , что я не в состоянии нанести ему сколько‑нибудь опасную рану.
Меня спасло одно: обнаружив свое явное превосходство, тварь решила меня не убивать. Оборотню показалось более интересным взять меня живьем.
Мое бронзовое копье куда‑то улетело, замечательный нож‑серп из когтя динозавра запутался в жесткой гриве Маххаим (наверняка тварь подставилась намеренно)… И тут оборотень совершил ошибку. Быстрому, как дикая кошка, ему ничего не стоило бы располосовать меня на ремни, разорвать мне горло, жилы… Словом, даже при прочих равных его когти и клыки не шли ни в какое сравнение с моими зубами и ногтями. Но тварь решила не портить материал.
Маххаим меня схватил. И попытался повалить наземь. Он был по‑прежнему быстр, и я ни на секунду не забывал о его природном вооружении. Но перейдя в «рукопашную» оборотень покинул собственное поле и перешел на мое. Он легко мог меня убить, но побороть меня эта помесь человека и леопарда имела не много шансов. В таких играх у меня был не просто опыт. У меня была Школа. Бороться я умел и с двуногими, и с четвероногими. Будучи в хорошей форме, я мог минимум минуту противостоять даже Лакомке, хотя Лакомка вдвое тяжелее меня.
А Маххаим был вдвое легче. И вдобавок не имел никаких полезных навыков. Схватить, повалить, опрокинуть – это не борьба, а игры на детской площадке. Как только тварь схватила меня, ее преимущество иссякло. Потому что и я, в свою очередь, схватил оборотня. И швырнул его через голову, крепко приложив о ближайшее дерево. И еще раз швырнул (по прежнему не выпуская пойманную лапу) – на этот раз брюхом на выступающий корень, вбил ногу в его лопатку и рванул вывернутую конечность. В оборотне что‑то затрещало (сухожилия или сустав – у меня не было времени разбираться), он пронзительно заверещал, цапнул меня второй лапой за лодыжку, выпустил когти… Но я уже двумя руками ухватил его за гриву на затылке и рванул вверх, всей спиной… Обычно моя становая тяга – килограммов двести пятьдесят. Но сейчас я, скорее всего, дернул на все триста. Голову твари я, конечно, не оторвал, но позвонки не выдержали. Оборотень обмяк, а я выдернул из чехла последний обсидиановый клинок и вбил его твари в затылок.
Отлично получилось. Сущность чудовища отошла , а ко мне, соответственно, пришло. 
Как раз вовремя, чтобы во всеоружии встретить удар второй твари. Такой слабенький, что я даже удивился. Но это не помешало мне ответить . Оборотню это не понравилось. Не привык он, чтобы на его ментальный хук отвечали ударом дубины . Однако он справился. И даже нашел в себе силы напасть на меня уже на физическом плане… Неверный выбор. Тварь забыла о том, что в непосредственной близости от нее находится Мишка. А вот Мишка – не забыл. Конечно, он был не так быстр, как Маххаим, зато лапа у него – намного шире. Мишка поймал тварь на лету – как бейсболист мячик. Но бежать никуда не стал. Порвал «мячик» прямо на месте.
На этом все и кончилось. Последний раунд великой битвы длился пятнадцать–двадцать секунд.

Глава тридцать четвертая
Я приобретаю союзников

Настоящее имя Боцмана звучало примерно как Хасса‑Гау‑Хох‑Хал. Означало оно что‑то вроде – Могучий‑Способный‑Разрывать‑Пополам‑Гигантский‑Подводный‑Десятиног.
И у него были две команды. Большая (она осталась где‑то на побережье) и малая, в которую входили четверо похожих на Боцмана, как младшие братья, «десятиногов».
Мы соединились с ними, когда перебрались через реку. Мои зверушки произвели на «десятиногов» сильное впечатление. Ласточка даже удостоилась почтительного «преклонения ниц». Дав подчиненным как следует проникнуться торжественностью момента, атаман снисходительно пояснил, что Ласточка – не Маххаим. Превращаться не умеет. Зато порвет любого Маххаим – как сокол медузу. А вот этот большой неизвестный зверь – еще круче, потому что одним ударом лапы валит с ног ящера, а от оборотней и вовсе оставляет кучку съедобного фарша. Но самый страшный в нашей компании не он, а вот этот коренастый двуногий. Потому что, во‑первых, он способен наводить ужас даже лучше, чем Маххаим, а во‑вторых, он – главный. А поскольку этот крепыш и Боцман – добрые приятели, так что теперь все сокровища Маххаим, считай, у них к кармане. Вернее, в мешках.
Затем мы, всей дружной компанией, отправились в поселок идолов. Там «десятиноги» занялись грабежом, а я – научными изысканиями.
Внутри жилищ‑кумиров было, мягко говоря, неуютно. Изначальная суть Маххаим (то, что я воспринимал как Тьму и Холод) чувствовалась внутри чудовищных сооружений более чем отчетливо. Мои зверушки заходить внутрь отказались. Я не настаивал. В нутро идолов входили только мы с Боцманом. Последнему в идолищах тоже было очень кисло, но ему приходилось «держать лицо» перед починенными. Однако он был вознагражден: в первом же «домике» обнаружился целый мешок «денежек» – килограмма три. Также там имелась здоровенная связка железных изделий: ножи, какие‑то крючья, несколько топоров. Боцман ими не заинтересовался. Надо полагать, потому, что они мало напоминали блестящие денежные чешуйки: темный, грубо обработанный металл, тронутый ржавчиной. Кроме того, мы нашли с полдюжины камуфляжных плащей, к которым Боцман поначалу даже не рискнул притронуться, но я его убедил, что если внутри одежки нет Маххаим, то она совершенно безвредна. В дальнем углу идола имелось нечто вроде приделанной к стене деревянной бороны. На одном из зубьев ее висела небольшая бронзовая ложка с острым краем, а на остальных красовались черепа. Девять штук. Это были черепа оборотней (в физиологическом, а не имущественном смысле), и были они очень разными. Если бы я не знал, что эти твари могут превращаться , то решил бы, что останки принадлежат нескольким видам живых существ. Черепа были довольно старые, и в основании каждого имелось довольно большое отверстие явно искусственно расширенное.
Заглянув внутрь одной из черепушек, я обнаружил на внутренней поверхности неглубокие царапины. Машинально я снял с «бороны» ложку и просунул ее в отверстие. Пожалуй, если бы мне потребовалось выскрести из такой вот черепушки мозги, эта ложка пришлась бы в самый раз.
Я повертел череп в руках, надеясь на то, что интуиция подскажет мне еще что‑нибудь, но – тщетно. Мое глубинное «я» свернулось клубочком и демонстрировало острое нежелание соприкасаться с этакой дрянью. Более того, оно непрозрачно намекало, что лучше бы мне и вовсе отсюда убраться.
В другом «идолище» обитали черные слуги Маххаим. Тут тоже было довольно скверно, зато имущества – несравненно больше. Килограммов тридцать разнообразного бронзового оружия и посуды, изысканная одежда и украшения с камешками, которые в любом цивилизованном мире стоили бы изрядных денег. Кстати, значительная часть украшений: браслетов, ожерелий и прочего – была выкована из самого настоящего золота.
Пока «десятиноги» с радостными воплями осваивали сокровища, я обошел еще несколько «идолищ», но ничего полезного (в плане материальной культуры) не обнаружил. Никаких артефактов или иных загадочных приспособлений, кроме уже известных мне черепов и ложки, обнаружить не удалось. Зато в последнем идоле я отыскал вещь поистине бесценную: легкую шашку в кожаных ножнах. Эфес шашки украшал темляк из разноцветных ленточек. Шашка была в масляной смазке, и потому ржавчина ее не тронула. На основании клинка, с одной стороны – по‑русски, с другой – по‑китайски, было вытравлено: «Величайшему из Пророков Шу Даму – с любовью и преданностью от кузнечной артели Игоря Пунченко».
Что ж, надеюсь, что ты жив, кузнец Игорь. Твои руки могут быть очень кстати. А пока очень кстати то, что на ножнах имелся небольшой кармашек с бруском для правки клинка. Что‑то мне подсказывало: точить шашку мне придется не раз.
Я прицепил оружие к поясу из львиного хвоста и почувствовал себя настоящим богатырем, которому не то что какие‑то Маххаим – сам черт не страшен.

* * *

Так мы и заявились в поселок: впереди я, с шашкой на поясе, сумкой, полной денежной чешуи, в «форменном» плаще Маххаим на плечах. За мной, почетным эскортом – Боцман с братвой, увешанной награбленным так, что еле ноги передвигали. Это было не все добро: большую часть мы схоронили в джунглях.
Мужичок‑«таможенник», едва нас увидев, дал деру.
– Должок за ним, – пояснил Боцман с плотоядной ухмылкой.
– Догнать? – предложил один из «десятиногов».
– Ну его, – шевельнул могучим плечом атаман. – День сегодня и так хороший.
На меня косились. Не очень благожелательно. Но явной враждебности не проявляли. Зато Боцмана в поселке знал чуть ли не каждый. Встречные‑поперечные меня подчеркнуто не замечали, а вот его приветствовали: одни – подобострастно, другие – вполне дружески.
– Надо бы покушать, – предложил Боцман. – Где предпочитаешь?
– На твой выбор, – ответил я, и мы жизнерадостно влились в просторный двор в самом центре поселка. Домик во дворе тоже был немаленький. По здешним масштабам – настоящие хоромы. Нас (вернее, «десятиногов», меня по‑прежнему сторонились) сразу окружила толпа местных обитателей. Вернее, обитательниц. «Десятиноги» покидали поклажу и принялись радостно тискать девок, а мы с Боцманом проследовали в хижину, где нас встретил костлявый дедок лет семидесяти в обрамлении мордастых бородатых домочадцев. Сыновей и внуков, надо полагать.
– А‑а‑а! – ехидно проскрипел дедок. – Могучий Гау пожаловал. Подарочки привез?
– Успеется, – Боцман протянул дедку лапищи, и тот их торжественно пожал. Аналогичный ритуал был проведен еще с двумя бородачами. Остальных Боцман проигнорировал. – Этот старый крокодил – мой некровный дед, – сообщил он мне. – Зовут его: Тугой Мешок, потому что жаден – хуже меня, но стряпня у него в доме неплохая. И внучки – шустрые. Я уже семерых обрюхатил. Теперь небось новые подросли.
– Подросли, подросли, – заверил некровный дед и уставился на меня. – А ты, чужой, как зовешься?
– Ты, дед, слова выбирай, – прежде чем я успел что‑то сказать, заявил Боцман. – Это старший мой. А зовут его Господин Ужаса.
– Ишь ты! – Не сказал бы, что дед особо испугался. – Этих, что ли, прислужник? – Дед мотнул головой в сторону реки. Вернее, туда, где украшал пейзаж опустошенный городок Маххаим. – То‑то одежка на тебе…
Я жестом остановил Боцмана, намеревавшегося пояснить, кто чей прислужник. Мне лишней славы не надо. Всему свое время.

Говорков появился, когда пир, вернее, попойка была в самом разгаре. Присел со мной рядом (на него не обратили внимания: народу во дворе было уже человек пятьдесят – полпоселка собралось), сообщил, что все благополучно. Девушек он пристроил в дом к своему бывшему хозяину. Пояснил: тот – человек честный и рабовладельцем себя проявил вполне гуманным. Кроме того, у него имелись неплохие связи (родственные) со странствующими торговцами, так что в случае чего женщин могли доставить куда понадобится. За вознаграждение, естественно.
– Судя по твоей беспечности, с Маххаим ты разобрался, – предположил Говорков.
– Угадал, – я сунул учителю в руку завернутую в листья порцию местного шашлыка. – Угощайся.
– С удовольствием. Можно вопрос: как ты‑то здесь оказался?
– Вот тот громила привел, – я кивнул в сторону Боцмана. – Знаешь его?
Говорков мотнул головой.
– Вот его знаю, – он показал на «некровного дедушку», который, восседая на чем‑то вроде табурета, «дирижировал» пиршеством. – Богач местный. Очень авторитетная персона. Очень. Видел даже разок, на рынке, как он с Маххаим разговаривал. Вполне уверенно. А вот мой бабай о нем – с опаской. Я с полунамеков могу предположить, что прошлое у старикана разбойничье. Но мясо – отменное, – признал Говорков, работая челюстями. – Умеют здесь пользоваться маринадом. Еще бы вина хорошего… Или пива.
– Забудь, – посоветовал я. – Здешние земледелия не знают.
– Мы знали, – вздохнул бывший учитель. – Только‑только подходящие культуры подобрали… Еще годика два – и был бы у нас злак не хуже ржи. Эх, сейчас бы хлебушка черного кусочек…
Печальные мечты, однако, не мешали Михал Михалычу потреблять и мясо, и охаянную пальмовую бражку.
– Я с девушками нашими поговорил, – сказал он погодя. – О жизни их у Маххаим…
– И?..
– Да ничего. При Маххаим они – с самого дня нападения. Почему именно они – неведомо, но первоначально было их девять. Куда девались остальные, неведомо.
– Полагаю, их скушали, – мрачно заметил я. – Видел останки…
– Не факт, – возразил Миша. – Девушки говорят: одну из мамочек увезли куда‑то на ящере.
– Обед с доставкой на дом?
Говорков пожал плечами:
– Они вообще мало что видели. Держали их взаперти. Кормили хорошо. Время от времени их пользовали черные. Детки у них у всех, как ты успел, наверное, заметить, – смугленькие.
– Да я, честно говоря, и внимания не обратил. А что Маххаим? Не интересовались ими? В этом плане?
– Абсолютно. Маша вроде разок видела, как они трахаются между собой.
– Гомики, что ли?
Единственный досконально исследованный мною оборотень был скорее мужского пола, чем женского. Остальные вроде тоже.
– Может быть. А может, они просто играли. А может, они гермафродиты. Пол ведь легче сменить, чем из человека в зверя превратиться.
– Не знаю, не пробовал. Но идея любопытная.
Бесцеремонно отпихнув Мишу, ко мне подсел Боцман.
– Полегче, – предупредил я. – Это мой брат.
– Понял. Слышь, старший, давай возьмем у деда пару повозок с упряжными? Добычу сложить.
– Давай, – согласился я.
– Не против, если я ему немного железа дам? Можно бы за так взять, но нехорошо выйдет. Он ведь мне не чужой.
– Дай, конечно. Вообще, поступай, как считаешь правильным.
– Ага! – Боцман явно обрадовался.
Я потянулся к мешочку – отсыпать чешуек, но Боцман, не дожидаясь, отбыл. Зачем спрашивал?
– Деньги у него есть, – пояснил более ориентирующийся в местных взаимоотношениях Говорков. – Но, насколько я понимаю, старший распоряжается всеми средствами. В том числе и личными.
Неплохой вариант, подумал я. Для старшего.
– Какие дальнейшие планы, Володя?
– Будем собирать наших. И если получится – взбунтуем аборигенов. Против Маххаим. Но сначала – поедим и как следует выспимся. Что‑то я подустал сегодня. Тяжелый был день…

Глава тридцать пятая
Психические отклонения сексуального характера

Япроснулся в джунглях. В обнимку с Ласточкой, уткнувшись носом в мягкую шерсть. Как ребенок в объятиях матери. Когда я шевельнулся, Лакомка приподняла голову и тронула мою щеку языком: мол, все в порядке.
По другую сторону серой горой покоился Мишка. Лохматый бок мерно вздымался и опадал. Медведь спал.
Но как я здесь оказался? Я же был в поселке, на дружеской пирушке. Неужели что‑то случилось?
Меня подбросило, будто пружиной.
Проснулся Мишка, хрюкнул недовольно. Марфа, расположившаяся у меня в ногах, вынула голову из‑под крыла и сипло каркнула. Лакомка грациозно потянулась, посмотрела на меня вопросительно.
Контакт!
Наши умы соприкоснулись, и я умом Лакомки «вспомнил», как вчера пришел к ним, в смятенном сознании, «как потерявшийся испуганный котенок», долго сидел посреди полянки, обособленный, пугая мохнатых друзей своим странным состоянием, потом наконец расслабился и уснул.
Что же произошло?
Странное состояние – это скорее всего просто медитация. А вот чего я испугался?
Блок в памяти – это ведь не просто так. Защита психики. Что же было? Неужели – Маххаим?
Сумерки в джунглях – это значит, уже утро. Надо идти в поселок и выяснять.
Но если там – Маххаим?
Лакомка не чувствовала ничего. Но выразила готовность меня сопровождать.
Нет, сначала разведка.
Марфа с большой неохотой, непрерывно жалуясь на усталость и, особенно, на голод, больной курицей кое‑как взлетела на ветку. Неуклюже, шумно перепорхнула на другую, повыше. Понимала, что никуда не денешься, но тянула время, как могла.
Ласточка языком черного пламени взмыла вверх, поддала лентяйке лапой.
Марфа захлопала крыльями, заорала мерзко, но взбодрилась и тяжело, зигзагами, пошла вверх.
Вернулась минут через двадцать. Доложила: Маххаим в поселке нет. Еды (в смысле – мертвяков) тоже. Ну, коли так, я могу отправиться и сам.
Ласточка не возражала. Опасности она не чувствовала.

Приятная новость: аборигены начали со мной здороваться. С почтением. Пока я дошагал до двора «некровного дедушки», меня поприветствовали человек двадцать.
На дворе у дедушки жизнь била ключом. Самого хозяина в зоне видимости не наблюдалось, зато имелся Боцман и все бравые «десятиноги». И еще человек десять мужчин, среди которых я с облегчением обнаружил Говоркова. Приятная компания бодро выпивала и закусывала. Поодаль стояли две загруженные повозки на двуногой тяге. Тяга в составе четверых голых, дочерна загорелых мужиков располагалась тут же и тоже наполняла желудки. Но – скромнее и с водой вместо выпивки.
Боцман (как и подобает атаману) заметил меня первым и полез обниматься. Разило от него, как от тазика с брагой, однако на координации могучего пирата это никак не сказывалось.
Мне мигом расчистили место, накрыли стол (чистыми пальмовами листьями), накидали мяса и рыбы, набулькали винца, щедро, в трехлитровую лохань.
Взглядом я подозвал Говоркова.
– Есть что сказать? – поинтересовался я по‑русски.
– Не без того, – согласился он. – Хотя сначала я хотел бы спросить.
– Валяй.
– Зачем ты избил девочку?
Ну ничего себе!
– Сильно избил?
– Умеренно. Глазик подбит, дюжина царапин, руки в синяках…
Ну слава богу! Пустяки. Однако хотелось бы знать…
– Не в службу, а в дружбу, Мишаня, опиши мне все, что я вытворял вчера вечером.
– С вашего позволения, все‑таки Михал Михалыч, – Говорков ухмыльнулся совершенно по‑пацански. – Не думал, что у Мастеров Исхода бывает подобная… амнезия.
– Давай, докладывай, думатель, – буркнул я.
– Слушаюсь, господин начальник. Итак… Вчера вы изволили пить и кушать, потом вас уговорили предаться плотским увеселениям, и вы уединились с одной из внучек хозяина, весьма симпатичной, кстати.
– Где? – спросил я.
– Где уединились? Полагаю, на речку пошли. Во всяком случае, девочка прибежала именно оттуда. До смерти перепуганная, надо отметить. А еще через пару минут появился и сам великий и ужасный. С печатью отрешенности на мрачном личике. С тобой пытались пообщаться, побеседовать родственники обиженной девочки, но ты их как бы «не заметил» – раскидал будто кегли – к счастью, никого не зашиб – и двинул в сторону леса.
От себя добавлю, что попахивало от тебя безумием. И никто тебя преследовать не рискнул даже и без вмешательства твоего дружка Хассы.
Девочку аккуратно расспросили – я при этом присутствовал – и она поведала, что сначала было все хорошо, даже очень хорошо. Но потом ты словно взбесился. Зарычал, забился, схватил бедняжку, потом отшвырнул…
Она, естественно, убежала. Утверждала, что ни в чем не виновата, но местные ей не поверили. Посчитали, что она некачественно тебя ублажала и ты рассердился. На этом все успокоились, поскольку все законно. Учитывая твой статус, конечно. Меня бы за подобное рукоприкладство наверняка поколотили. Так что – инцидент исчерпан. Но девочке ты все‑таки что‑нибудь подари. Перепугал ты ее изрядно.
– Где она сейчас?
– В хибаре хозяйской. Велеть, чтоб позвали?
– Валяй, – разрешил я.
Ой как мне все это не нравилось! Мой ум быстренько проанализировал ситуацию и подталкивал меня к неутешительному: с кем поведешься, от того и наберешься. «Набирался» же я исключительно от Маххаим. А что если…
Даже и думать о таком не хотелось.
Привели девочку. Так и есть – синяк под глазом, царапины…
Большеглазая, смуглая, чернокудрая… Как и большинство ее подруг. Не помню ее. Совсем.
– Пошли, малышка, побеседуем, – я поднялся.
Девушка сжалась вся, как испуганный зайчонок…
Но покорно пошла следом за мной.
Нет, на речку я ее не повел. Вышли на опушку.
Малышка тут же собралась раздеваться, но я ее остановил. Усадил на травку, подарил колечко с синим камешком (завалялось в поясном мешке), а затем мягко, мягко, работая молоточком Силы с осторожностью златокузнеца, освободил ее сознание от скорлупы страха и глупых социальных комплексов, заставил вспомнить и воспроизвести то, что она видела и чувствовала прошлой ночью.
Начиналось все неплохо. Инициатива – целиком ее. «Отбила» меня у прочих претенденток, увела на речку, легко и естественно подвигла к интимной близости и получила все, что желала, в лучшем виде. И не единожды…
Сбой сценария произошел примерно на сороковой минуте. В какой‑то момент, после (а может, и во время) очередного пика страсти со мной что‑то случилось. Будто молнией шандарахнуло. То есть молния – это ее образ. Словно бы ослепительная вспышка, а потом – темнота. Я думаю, в глаз она получила как раз в этот момент. Больно не было, только страшно. Потом посветлело, и она снова меня увидела. Я лежал на песочке, лицом к небу, и слезы текли у меня по щекам. Девочка наклонилась ко мне, но пожалеть не успела. Я подпрыгнул, толкнувшись спиной, будто змея, схватил ее и закричал что‑то на непонятном языке. Я тряс ее и что‑то требовал… Она не понимала, что, и очень‑очень испугалась. А лицо у меня было – как будто сейчас в горло вопьюсь…
Потом я упал. Она – вместе со мной. Но хватка моя ослабела, девчонка сумела освободиться и бросилась прочь. Оцарапалась она о колючки во время бегства.

Вот такая история. Нельзя сказать, чтобы ситуация прояснилась.
Я вывел девочку из транса, предварительно заложив позитивный эмоциональный фон, и отправил домой. Ладно. Какие выводы?
Чтобы ответить на этот вопрос, я погрузился в транс сам. И обнаружил кое‑что непонятное и неприятное.
Обычно восстановление Силы происходит у Мастера по мере восстановления его связи с Высшим . Собственно, Дар и порождаемая им Сила и есть следствие этой связи. Правда, у любого Одаренного имелась и собственная Сила. Так сказать, личный резерв. Если использовать технические термины, то Сила, порождаемая Высшим, была подобна энергии, получаемой от внешнего и мощного источника, а личная – чем‑то вроде небольшого встроенного аккумулятора. Правда, подпитывался этот «аккумулятор» тоже извне и в отсутствие связи с Высшим не функционировал.
Так вот: здесь, на этой неправильной планете, все было не так. Связи с Высшим у меня по‑прежнему не было. Никакой. Зато личная Сила – была. И немаленькая. И накапливалась она во мне после убийства Маххаим.
Хуже было другое: Сила эта была вроде бы моя, но… как бы и не совсем моя. Она отличалась от той, что появляется правильно , не только количеством, но и качеством. И главное качественное отличие состояло в том, что моя глубинная суть, моя душа принимать эту «трофейную» Силу не очень‑то хотела.
Однако, чем больше была Сила, тем меньше было внутреннее сопротивление. И я очень сомневался, что это хорошо. Хотя избавлять этот мир от оборотней – точно хорошо. Сам видел , как это происходит, так что – никаких сомнений.
Но нет никаких сомнений и в том, что со мной тоже происходит что‑то непонятное. Если по уму, то, пока я не разберусь, в чем причина моего вчерашнего помешательства, имеет смысл прекратить убивать оборотней.
Пожалуй, это мысль. Вопрос: согласятся ли Маххаим оставить меня в покое, пока я решу свои маленькие психопатологические проблемы?

Глава тридцать шестая
Великий поход на север

Команда собралась немаленькая. Я, Лакомка и Мишка. Говорков. Большой пират Хасса со своими «десятиногами». Трое родичей «некровного дедушки» Тугого Мешка. Шестеро замурзанных «упряжных». Итого – шестнадцать голов. А еще Марфа. Ленивая птичка ехала на Мишке и очень важничала. Время от времен я сгонял ее с «насеста» и отправлял на разведку.

Мишка и Ласточка присоединились к нам, когда мы отошли подальше от поселка.
Мое войско отнеслось к ним на удивление спокойно. Не исключено, что пират Хасса сболтнул про моих четвероногих друзей. Впрочем, в сравнении с ящерами Маххаим даже мой Мишка выглядел скромно. Да и статус Лакомки после того, как ее перестали принимать за гигантского Маххаим в звериной ипостаси, значительно понизился, поскольку местные львы ничуть не уступали ей размерами.
Воспользовавшись случаем, я решил основательно расспросить Большого Хассу о Маххаим и вообще о здешнем мире.
Здоровяк оказался весьма полезным источником информации. Родился он где‑то в этих местах, промышлял в основном на юге, местом своего постоянного жительства считал ту самую ярмарку, где я повстречал Ванду. Ходил Боцман и на север, был знаком с племенами белыми и черными, имел множество знакомых в десятках таких вот местечек, при этом отзывался о них не то чтобы пренебрежительно, но без почтения. Примерно так житель столицы метрополии говорит о столице провинции.
Я попытался выяснить у него, есть ли здесь большие города, но внятного ответа не получил. Хасса полагал большим любой поселок с населением больше пятисот человек. Если верить здоровяку, весь здешний мир состоял из таких вот поселков различной величины, располагающихся вдоль берегов рек или дорог. Кто строил дороги, Хасса не знал. Полагал, что они были всегда. Однако на провокационный вопрос, проложили ли их Маххаим, ответил отрицательно. Ни разу он не видел, чтобы оборотни занимались созидательным трудом.
А как насчет происхождения домов‑«идолов» в поселке Маххаим?
О, тут у аборигенов имелось несколько гипотез. Наиболее популярной была такая: «идолы» выросли сами. Из земли.
Кстати, еще одна интересная деталь. По местным преданиям, Маххаим появились на планете позже людей. Популярна была теория об их происхождении от хищных кошек и черных женщин. Впрочем, была и другая теория. О том, что Маххаим породили некие чудовища с тремя глазами и ростом добрых тридцать метров. Взошли из земных недр – и породили. Тугой Мешок как‑то обмолвился, что отец его деда был внутри Горы Маххаим и видел там огромное, размером с ящера, существо с головой Маххаим, только с тремя глазами. Еще одна теория полагала черные строения в оборотневских поселках (коих немало – Боцман точно знал о двенадцати) окаменевшими головами пращуров Маххаим.
Словом, сколько людей, столько мнений. Резюме: тайна, покрытая мраком… Или Мраком.
Сколько на этой Земле оборотней, Хасса мог только предполагать, но был уверен, что их не очень много: несколько сотен, максимум тысяча.
Жили Маххаим особняком. Их главной резиденцией была гора рядом с ярмаркой. Людей к себе оборотни особо не подпускали. Да люди и не рвались с ними общаться. На «территории» Маххаим жили только чернокожие, для которых оборотни были чем‑то вроде воплощенных богов. С остальными оборотни общались исключительно по делу. Например, для Боцмана Хассы они были деловыми партнерами. Причем партнерами честными. Никогда они Боцмана ни к чему не принуждали. И расплачивались всегда честно. И никогда не интересовались происхождением «товара». Боцман, впрочем, и не считал свою разбойничью профессию предосудительной. Нормальный бизнес.
Расплачивались Маххаим чаще железными «деньгами». Их происхождение считалось чудесным, поскольку расплавить блестящие чешуйки не удалось ни одному из местных специалистов по металлам. То есть в быту чешуйки были абсолютно бесполезны, но, тем не менее, были самой популярной «валютой».
Кроме чешуек Маххаим, бывало, предлагали и более интересные товары. Например, порошок, цветом и запахом напоминающий высушенное дерьмо, но очень способствующий заживлению ран. Свои сверхъестественные способности против Боцмана Маххаим никогда не применяли, но, как и прочие аборигены, Боцман прекрасно знал о существовании таковых. Неоднократно видел, как Маххаим перекидывались зверьми и обратно. Знал, что они способны внушать ужас и лишать людей собственной воли. Знал, вернее, думал, что Маххаим – неуязвимы и бессмертны.
Вообще‑то Боцман, несмотря на свою активность и предприимчивость, был очень простым парнем. Его даже власть не интересовала. Только плотские удовольствия: жратва, выпивка, женщины. Причем всё – самое лучшее. Чтобы получать лучшее, нужны были деньги. Те самые железные чешуйки. Их Большой Хасса считал мерилом успеха и залогом счастливого будущего. Поэтому добывал их всеми доступными средствами, не гнушаясь насилием и убийством. И в подручные к Маххаим нанимался охотно. Но не служил, а именно нанимался. На разовые акции. Например, изловить некоего Мастера Исхода…
Постоянными слугами Маххаим считались уже известные мне негроиды. Парни с топориками на Ярмарке тоже работали на постоянной основе, но – только в качестве полиции. А вот черные были «специалистами» широкого профиля и шлялись по маххаимским делам по всей местной «ойкумене».
Черных на этой Земле тоже было немало. Их «базовые» земли лежали где‑то на западе, и чужих туда не допускали. Вернее, чужие туда просто не заходили. Чревато. Попаданием в суп. Но на территориях аниф и прочих европеоидов чернокожие почти не безобразничали. Боялись хозяев.
Больший Хасса был непосредственным свидетелем одного случая. Тогда трое совсем молодых прислужников Маххаим украли, изнасиловали и съели местную девушку.
Самосуда не было. Старейшины пожаловались Маххаим, получили денежную компенсацию и голову одного из злодеев. Правда, Хасса, лично видевший эту голову, сразу сказал старейшинам, что ее бывший обладатель намного старше, чем любой из насильников, но протестовать никто не рискнул. Тем более что компенсация была весьма щедрой. Следовательно, инцидент можно считать исчерпанным. Ко всеобщему удовольствию.
Боцман был почти очарователен в своей ничем не замутненной жажде наживы. Поэтому я мог не сомневаться в его преданности. Ограбление капища Маххаим принесло пирату больше, чем вся предыдущая деятельность. Корысть была богиней Боцмана‑Хассы. Он поклонялся ей искренне и старательно. А меня рассматривал как ее самое совершенное орудие.
Как ни странно, но именно от Хассы я узнал о религиозных воззрениях аборигенов. Что‑то вроде примитивного многобожия с упором на Судьбу и материальные блага. Божков, впрочем, никто из аниф и прочих европеоидов не изготовлял. И жертв не приносил. Это считалось неприличным. Посмертной жизни как таковой не было. Считалось, что умерший просто сменяет тело на младенческое. Произвольно. Боцман знал множество примеров, подтверждающих этот постулат. Более того, он сам кое‑что помнил из «прошлой» жизни. Например, знал, что «некровный дедушка» Тугой Мешок когда‑то был его близким родственником. Тот тоже об этом знал.
Еще Боцман слыхал, что у черных есть некие обряды, позволяющие «вселить» душу покойника во вполне конкретное тело. Но сам этого никогда не видел. Даже говорить о таком считалось неприличным, но мы с Большим Хассой теперь вроде как одна семья. Какие секреты между «родственниками»!
Также Боцман слышал от стариков, что где‑то в лесах поклоняются каким‑то «голодным богам», но лесные дикари – дикари и есть. Еще хуже черных.
Сотворенные идолы были только у Маххаим. У них же было то, что можно было определить как Силу. Но никакого мистического трепета перед этой Силой Большой Хасса не испытывал. Но здоровую осторожность проявлял. Примерно так дикий ловец жемчуга относится к морю и своему промыслу.
Тяжкий и опасный труд, все время начеку, однако дело весьма прибыльное. И станет еще прибыльнее, если обзавестись аквалангом и средством от акул. То есть (в варианте Боцмана) – мной.
Чтобы сделать Хассу более полезным, я счел возможным рассказать ему о моих целях. Разумеется, в отредактированной версии. Мол, жили‑были на севере мои дальние родичи, которых ни с того ни с сего смертельно обидели Маххаим. И старейшины нашего племени (базирующегося на Земле Динозавров) послали меня оказать помощь пострадавшим и навести справедливость.
Хасса слопал предложенную версию, не подавившись. Его не интересовали мелкие нестыковки. Главное: я обещал ему равную долю добычи и взял на себя разборки с Маххаим. Не знаю, замаячило ли на задворках его сознания пока еще невнятное желание Власти. Понимал ли он, что в отсутствие силы, которую олицетворяли оборотни, сила таких, как мой Боцман, становилась очень даже значимой.
Я достаточно хорошо знал историю, чтобы понимать: первыми к бесхозному пирогу поспевают сильные, жадные и бессовестные. То есть именно такие вот «Могучие‑способные‑разрывать‑пополам‑гигантские‑подводные‑десятиноги».
Ну и ладно. Позитивная морализация этой Земли не входила в мою задачу. Моя цель попроще: вызволить из беды несколько сотен уцелевших «переселенцев». Конечно, вытащить их обратно мне не удастся (до Пророка мне еще расти и расти), но собрать вместе и обеспечить кое‑какую безопасность казалось возможным. А там, глядишь, поспеет еще одна партия. Вместе с настоящим Пророком. И я со спокойной совестью и чувством выполненного долга отправлюсь домой.
Вэтот день мы прошли порядка сорока километров. Перед ужином я решил немного потренировать «десятиногов»: поучить их работе с метательными предметами. Для начала проверил, как у них с метанием дротиков и копий.
Я хорошо помнил бросок копья, положивший начало нашему знакомству с Боцманом‑Хассой. Никудышный бросок. У остальных, как выяснилось, дело обстояло еще хуже.
То есть они могли вполне уверенно поразить противника на расстоянии шагов десяти, если «мишень» для надежности привяжут к дереву.
Меня подобный уровень «мастерства» решительно не устраивал. В случае рукопашного контакта с физически превосходящим противником мои храбрые воины были абсолютно бесполезны. Даже если их мозги не превратит в кисель ментальная атака, всё равно драться с оборотнями им не по плечу. Один‑единственный Маххаим выпустит кишки всем «десятиногам» (без Боцмана) одной передней лапой. Для Боцмана (надо отдать ему должное) оборотню придется разок пустить в ход и вторую конечность. Но суть дела от этого не менялась. Единственная надежда – держать дистанцию. А для этого надо освоить метательную и стрелковую технику.
На следующий день мы прошли только двадцать километров. Утренние и вечерние часы я потратил на боевую подготовку. К закату «десятиноги» уже с завистью поглядывали на «упряжных», которые все это время предавались простым человеческим радостям, то бишь жрали и мастурбировали.
Способности к обучению «десятиноги» и родичи «некровного дедушки» проявили весьма средние. Да и ленились изрядно. Только Боцман и Говорков проявили настоящее старание. Я оценил ситуацию и решил, что имеет смысл потерять несколько дней, чтобы добиться хоть каких‑то результатов.
Мы сошли с дороги, встали лагерем на живописном речном берегу, и я взялся за мое войско всерьез. Немалым подспорьем в обучении были пинки и зуботычины, которые Боцман‑Хасса щедро раздавал недостаточно старательным.
Результат не заставил себя ждать. На пятый день самый скверный из метателей мог поразить ростовую мишень копьем на дистанции в пятнадцать метров, а булдыганом из пращи – на вдвое большем расстоянии.
На этом тренировки, к сожалению, пришлось прекратить. Марфа донесла о приближении неприятеля.
Я три раза гонял Марфу на разведку и наконец получил более или менее отчетливую картинку.
Отряд численностью в три‑четыре десятка человек бодро чесал по дороге в нашем направлении. Маххаим с ними не было, но что‑то подсказывало мне, что торопятся шустрые парни как раз по наши души. Наверное, то, что ребятки эти были сплошь чернокожие. И очень хорошо (по местным меркам) вооруженные.

Глава тридцать седьмая
Разведка боем

Для начала я велел своим бойцам устроить посреди дороги завал.
Мысль о том, что можно взять да и перегородить проезжий тракт была «десятиногам» в новинку. Однако по хитрым глазкам Боцмана было видно, что он не замедлит использовать это ноу‑хау в своем «бизнесе». Строительство баррикады было закончено довольно быстро. С Мишкиной практической помощью.
Засим мы слегка подкрепились. Мне когда‑то объяснили, что рана в живот переносится несколько легче, если этот живот пуст. Однако я справедливо рассудил, что при здешнем уровне медицины проникающее ранение в брюшину в любом варианте приведет к летальному исходу. А драться на голодный желудок как‑то нерадостно.
Обжираться, впрочем, тоже не стоило.
Преследователи дали нам время и перекусить, и частично переварить пищу. Когда они появились, мое воинство было как раз в нужной кондиции, чтобы встретить численно превосходящего противника с должным энтузиазмом.
Черные вояки выглядели родными братьями тех безобразников, с которыми я столкнулся в поселке Маххаим. Здоровенные курчавые белозубые громилы.
Вид наваленных поперек дороги деревьев их обескуражил. Они остановились и задумались.
Я уже открыл рот, чтобы дать команду: бей! Но тут вмешался Говорков и нашептал мне, что сначала надо убедиться: перед нами – враги. А то вдруг окажется, что черные аборигены просто топочут куда‑то по своим аборигенским делам.
– Потолкуй с ними, Хасса, – приказал я. – Узнай, кто такие и что им нужно на нашей дороге.
Боцман ухмыльнулся. Черных было втрое больше, чем нас, но это его ничуть не смущало. Зато слова «наша дорога» ему понравились. Очень соответствовали пиратскому менталитету.
Главный «десятиног» перебрался через завал, гордо встал на пути вражеского подразделения и прорычал короткую фразу, смысл которой я не понял, потому что язык был мне незнаком.
Зато ее поняли не нуждающиеся в солнечных ваннах курчавые парни. И, пронзительно завопив, бросились к нашему храброму другу. При этом размахивали копьями они столь недвусмысленно, что сразу становилось ясно: Могучий‑способный‑разрывать‑пополам… и так далее им очень не понравился.
Тут уж и я отринул сомнения и отдал команду. Град камней не нанес противнику существенного урона, зато дал время Боцману укрыться за баррикадой.
Чернокожие, впрочем, достаточно быстро оправились, воспряли духом и кинулись на штурм. Вот это они зря. Дистанция в несколько метров для моих плохо обученных метателей была наиболее эффективной. В считаные мгновения почти половина атакующих была выведена из строя. Остальные отхлынули. С нашей стороны потери были незначительны. Один из чересчур любопытных «упряжных» подвернулся под руку и получил по уху раскручивающейся пращой. Очень больно, но не смертельно.
Боцман гикнул – и раззадоренные «десятиноги» в свою очередь кинулись на деморализованного врага. Я прихватил копье (шашка осталась в ножнах, чтоб не убить кого‑нибудь ненароком) и присоединился к общему празднику.
Врагов было по‑прежнему больше, но задор у них был уже не тот. Минута насыщенного общения – и десятка полтора уцелевших черных вояк сыграли ретираду. Аж пятки засверкали.
Но насладиться победой я не успел.
«Засада!»
Мысленный импульс Лакомки заставил меня мгновенно развернуться и выхватить шашку.
Увы, черные были только наживкой. Главная ударная сила зашла нам в тыл.
Пара Маххаим.
Полностью перекинувшихся оборотней. Две черные пантеры глядели на меня с макушки нашей баррикады. Миг – и они синхронно спрыгнули на дорогу.
И в тот же миг заботливо сложенные нами поленца разлетелись, как спички от щелчка.
Будь черные чуть более стойкими – и нам конец. Удар был страшен. Два ящера размером с полслона каждый вынеслись на нас со скоростью разогнавшихся наземных модулей.
Но предупреждение поспело вовремя, я успел крикнуть: «Берегись!» – и мои подручные, уже не связанные боем, кинулись в спасительные джунгли.
Но положение всё равно было кислым. Помощи мне ждать неоткуда. Лакомка и Мишка дрались с кем‑то по ту сторону завала, «десятиноги» против ящеров и оборотней – как домашние собачонки против леопарда.
Еще дней десять назад у меня не было бы никаких шансов. Но сейчас у меня была шашка. А добрая сталь в мире клыков и когтей способна творить чудеса. Если она хорошо заточена, разумеется.
Моя сталь была заточена как следует. Прыгнувшего оборотня я встретил восходящим хлёстом, начисто отрезавшим твари переднюю лапу и прорубившим шею до самого позвоночника. Не знаю, была ли рана смертельной, но шокировать тварь я сумел. Рвать меня на куски Маххаим раздумал. И когда я мощным пинком послал его навстречу набегающим ящерам, он тоже ничего не смог с этим поделать. К несчастью, второй Маххаим, оставшийся наблюдать за битвой, успел вмешаться: испустил пронзительный визг. И живые танки, затормозив всеми четырьмя, ухитрились не растоптать своего покалеченного хозяина.
Тут‑то я его и добил. Уцелевший Маххаим попробовал врезать мне ментально, но я уже достаточно «поднакачался», а тут еще и «приход»…
Я так врезал, что сгусток Тьмы скукожился, затрепетал… И Маххаим на некоторое время выпал из окружающей действительности. И, как следстие, потерял контроль над динозаврами. Чем я немедленно воспользовался и на остатках «посмертного подарка» попытался взять ящеров под себя. Отчасти получилось. Один из динозавров вдруг решил, что именно Маххаим является его главным врагом, а вот второй… Второго мне переориентировать не удалось. «Приход» иссяк. Так что «необращенный» динозавр немедленно бросился на защиту друга и хозяина. Два гиганта сцепились. Это напоминало рукопашную шагающих экскаваторов. Очень, очень быстрых шагающих экскаваторов. Впечатляющее зрелище. К сожалению, ящеры оказались между мною и оглушенным Маххаим, к которому в считаные секунды могли возвратиться силы…
Помощь пришла неожиданно. Говорков (вот уж от кого не ожидал) выскочил из зарослей и принялся гвоздить оборотня копьем. Как потом выяснилось, он сумел вникнуть в то, что тварь несколько не в форме.
Но все равно бывший детский наставник проявил отменную храбрость: оборотившийся Маххаим мог бы справиться с ним, что называется, одним когтем. Ему бы только чуть очухаться.
И он бы в конце концов оклемался, потому что невозможно убить оборотня, истыкав его бока бронзовым копьем. Но тут, воодушевленный примером Говоркова, в дело вступил Боцман. А к нему тут же присоединились трое оказавшихся поблизости «десятиногов» и двое родичей «некровного дедушки»
Тугого Мешка. В дюжину рук они так обработали Маххаим, что, когда один из «экскаваторов» пересилил и, громоподобно ревя, погнал сородича в джунгли, а я наконец добрался до второго оборотня, моя помощь уже не требовалась. Тварь выглядела так, будто ее пропустили через промышленную мясорубку.
Мне осталось только отделить хищную голову твари от ее мохнатого туловища.

* * *

Все были просто счастливы. Трое Маххаим и один ящер мертвы (одну пару «ящер–всадник» обратали Мишка с Лакомкой), а два других динозавра покинули поле боя. Черных приспешников в этом контексте можно даже не считать.
Более того, одного из оборотней мои бойцы убили собственноручно. То, что Маххаим можно убивать, они уже видели. Теперь же они решили, что могут делать это сами. Великая установка о бессмертии оборотней рухнула окончательно.
Я не стал разочаровывать бойцов, хотя понимал: один ментальный удар – и все «десятиноги» вместе с предводителем превратятся в беспомощных младенцев. В этом мире противостоять тварям не способен никто.
Интересно, откуда они все‑таки взялись? Сильно сомневаюсь, что Бог создал подобных чудовищ.
Впрочем, пусть об этом размышляют Великие Теократы. Мое дело попроще: очистить эту Землю от тварей. Учитывая, что с каждой убитой тварью я становлюсь все сильнее, то задача эта уже не кажется недостижимой.
Все‑таки без крови не обошлось. Черные убили одного из родичей Тугого Мешка.
А моему Мишке динозавр вырвал клок мяса. Края раны, после того как Лакомка ее вылизала‑продезинфицировала, я стянул сухожилиями и наклеил сверху нашлепку из целебных трав и меда. Если Мишку не очень нагружать и хорошо кормить, рана затянется уже через пару дней. Регенерация у моих зверушек генетически ускорена. Так же, как и у меня.
Убитого родича братья завернули в шкуру, вымазали смолой и золой и подвесили на дерево. Черных и Маххаим просто свалили в кучу. Будет у падальщиков праздник.
У моей армии тоже был праздник. Радость победы приумножили немалые трофеи.
Что именно «десятиноги» изъяли у покойников, я не интересовался. Обязанности казначея лежали на Боцмане. И я уже знал, что Большой так воспитан, что скорее прирежет меня, чем попытается обмануть.
«Десятиноги» Боцмана изловили одного из черных «гвардейцев» Маххаим. Вернее, изловили‑то они человек пять. Но остальных добили. Этот уцелел, потому что Боцман когда‑то имел с ним дело. И расстались они не вполне дружественно. Потому мой главный разбойник решил, что просто прирезать черного – слишком гуманно. Оставил его, так сказать, на десерт праздника победы.
К счастью для себя и для нашего общего дела, черный вояка не стал стоически переносить пытки, а истошно заорал, едва его начали резать.
Дикий вопль пленника привлек мое внимание – и я вмешался. Не по доброте душевной. Никакой симпатии к черным душегубам у меня не было, а учить Боцмана гуманности следовало лет тридцать назад. Однако задать пару вопросов маххаимовскому прихлебателю показалось мне неплохой идеей.
Пленник пошел на контакт с большой охотой. Я ничего ему не обещал, но в альтернативе у него был долгий диалог с Боцманом, который планировал сделать из его черной шкурки коллекцию шнурков для обуви.
Вот что поведал людоед.

Как я уже знал, черные бойцы выполняли для Маххаим различные поручения. В основном – злодейские. Руководили ими особо продвинутые соплеменники, числившиеся чем‑то вроде жрецов‑воинов при божествах‑Маххаим. Сами Маххаим, насколько я мог понять из рассказа пленника, божествами себя не считали. У них были какие‑то другие боги. Более подробно об этом знали «жрецы», а простым воинам, к которым относился и наш пленник, для поклонения вполне хватало и самих Маххаим.
Пленник, к моему большому сожалению, в нападении на нашу колонию не участвовал, и даже ничего об этом не слыхал. То ли разгром колонии в жизни планеты был не очень значительным событием, то ли имелись проблемы с обменом информацией.
Напасть на нас пленнику и его сородичам велели Маххаим того города, к которому мы сейчас держали путь.
В лагере черных был особый «жрец», способный связываться с Маххаим на расстоянии. Три дня назад он «принял» подробный приказ, в котором сообщалось о нашей группе и о том, что нас следует ликвидировать. Особо было указано, что нас совсем немного, а вот сокровища при нас весьма значительные.
О том, что мы уже ухлопали минимум дюжину чернокожих и порядочно самих Маххаим, «боги» почему‑то забыли упомянуть.
Храбрые черные парни с воодушевлением похватали оружие и устремились в погоню.
У них были хорошие следопыты, так что с преследованием проблем не возникло.
Как только стало ясно, что мы где‑то рядом, «жрец»‑связной сообщил об этом Маххаим. Те велели с нами не церемониться. Эх, жаль, что этот «жрец»‑телепат не выжил. Я бы охотно прощупал его возможности. И выколотил бы какие‑нибудь подробности о «духовной» жизни оборотней. Увы, мне достался простой головорез, смыслом жизни которого были жратва, драки и девки, а любимыми развлечениями – насилие и убийство.
Учитывая его искреннее сотрудничество, я решил его вознаградить: приказал Боцману прикончить его одним ударом.
Мой могучий подчиненный выполнил распоряжение в точности – вспорол черному живот. Одним ударом.

До обещанного «города» оставалось два перехода, когда я решил, что метательно‑стрелковый уровень моего войска достиг терпимого уровня и пришло время уделить внимание Михал Михалычу Говоркову. Надо признать, бывший колонист и без меня не чувствовал себя одиноким. Лакомка и Мишка охотно приняли его в свою компанию.
Я не ревновал. Ну, почти не ревновал. Надо же кому‑то вычесывать из их шерсти паразитов, пока я учу «десятиногов» работать с пращой.
Само собой, я понимал, что дело не только в насекомых. Говорков умел располагать к себе. И это был не Дар. Дар лишь помогал другим почувствовать Михаила. Понять, насколько он по сути своей славный и симпатичный. Это его качество могло быть очень полезно. У меня нет харизмы Пророка. Следовательно, совсем неплохо, если рядом будет человек, которому хочется доверять. И который, в свою очередь, доверяет мне.
В первую очередь я «протестировал» Мишин Дар. Теперь я был достаточно силен, чтобы это сделать. Дар был очень слабенький (как Говорков сам мне и сообщил), но в своих скромных рамках – вполне пластичный. Довольно быстро я сумел научить Говоркова «прятаться» от ментального сканирования. Защита от ментального импульса получалась у него значительно хуже. Наоборот, повышенная чувствительность делала его особенно уязвимым. Однако кое‑какие приемы мы с ним освоили, и я мог рассчитывать, что в критической ситуации он в любом случае не воткнет мне нож в спину, попав под власть врага. И не зарежется сам.
– Как думаешь, я теперь достаточно крут, чтобы меня приняли в Школу Одаренных? – с веселой улыбкой, так идущей его юной физиономии, поинтересовался Михаил.
– Сначала тебе придется ее создать, – ответил я. – На этой Земле. Насколько я понимаю, школа – как раз по твоей специальности.
– Договорились! – заявил Говорков. – Но сначала ты должен решить две проблемы: найти подходящее место и перебить всех Маххаим.

* * *

То, что Боцман назвал громким словом «город» (вернее, то что я так перевел), выглядело, скорее, как полсотни деревень, растянувшихся на пару километров по обе стороны речки. Украшением этого местечка был «разводной» мост, средние пролеты которого поднимались с помощью блоков. Каменные «быки», способные выдержать крепкий железобетоный пролет, соединяли сравнительно хлипкие деревянные настилы шириной метра три. Впрочем, этого вполне хватало, чтобы разминулись две телеги. Движение по мосту было довольно оживленное. Здесь вообще было довольно оживленно: примерно как на верхушке муравейника. И еще здесь пахло. Вернее, воняло. Мой чуткий нос распознал кожевенное, кузнечное и красильное производство. Итак, мы въехали в промышленный центр. Ура!
Нас встретили на въезде – и встретили недружелюбно. Десятка два черных, усиленных примерно таким же количеством местных охранников с топориками. Возглавлял эту маленькую армию целый Маххаим. Правда, без ящера.
– Тварь – живьем! – громко скомандовал я. – Черных – крокодилам. С остальными – по обстоятельствам.
И мы атаковали.
Нас было меньше, но уже через минуту мы исправили эту несообразность.
Дистанционное оружие – страшная вещь в мире, где не знают ни щитов, ни доспехов.
Черные стойко приняли удар. Ополченцы с топориками благоразумно отступили, едва увидели Лакомку с Мишкой.
Маххаим мог бы удрать вместе с ними, но опрометчиво принял бой – и пал наземь, смятый превосходящими силами: сначала я врезал ему по мозгам, потом Мишка – по загривку.
Так мы и вошли в город: забрызганные кровью маххаимовских гвардейцев и с посрамленным оборотнем, свисающим из пасти Мишки.
Надо ли говорить, что не прошло и получаса, как совет старейшин данного населенного пункта выказал нам подобающий почет и уважение.

Предоставив Михаилу (при поддержке нескольких «десятиногов» и, главное, Лакомки) искать угодивших в неволю колонистов, я с остальной братией занялся пленным Маххаим.
Взять тварь живьем – это полдела. А вот как удержать?
Оборотень – он и есть оборотень. У него даже кости удлиняются и сокращаются по желанию. Не говоря уже о мышцах. Вязать? Бесполезно. Заковать? Аналогично. Можно в клетку посадить, так ведь клетку еще сделать надо. Да и удержит ли клетка? Разве что ее целиком из бронзы изготовить. Этакий бронзовый ящик с дырками. Вряд ли мне удастся удержать Маххаим достаточное время, чтобы отлить из бронзы подобную штуковину.
И потом, кто даст мне гарантии, что тварь не просочится через прутья? Хотя нет, это вряд ли. Насколько мне известно, превращение всегда идет по одной схеме: из человекообразного монстра в монстра зверообразного. И наоборот. Следовательно… Следовательно… Кажется, я знаю, как зафиксировать монстра.

Глава тридцать восьмая
Оборотная сторона истины

Через час все было готово. Неподалеку от города нашлось подходящее толстенное дерево с твердой корой. Четыре зазубренных гвоздя с могучими шляпками шириной в тигриную лапу были позаимствованы и у местных кузнецов. Вбитые между костями голеней и костями предплечий (вернее, костями задних и передних лап), эти бронзовые гвоздики жестко фиксировали тварь, распятую на неохватном древесном стволе. Вытащить такие гвоздики я бы не взялся. Это, пожалуй, даже моему гризли не под силу. Освободить оборотня можно было, только перерубив ему кости. Оставалось экспериментально выяснить, как далеко простираются способности твари по трансформации собственного скелета.
Закончив дело, я отослал всех, оставив только Мишку. Его ментальная атака оборотня пробить не могла.
Как только все отошли достаточно далеко, я отпустил тварь.
Маххаим забился, как пришпиленная муха. По чудовищному телу волнами прокатывались изменения: удлинялись и сокращались конечности, нарастали и опадали мышцы, шкура стремительно покрывалась шерстью – и через полминуты вновь становилась голой. Превращения морды‑лица вообще описать было невозможно.
Словом, оборотень показал себя во всей красе. Вернее, во всей мерзости. Волны безумной ярости, вспышки Тьмы (если можно так выразиться), ментальные выбросы, мощные, но хаотические…
Чудовищная пляска на бронзовых гвоздях длилась почти четверть часа. За это время состояние твари постепенно смещалось от ярости и безумной агрессии к слабости, страху и вполне осознанному пониманию собственной беспомощности. Разъять кости Маххаим оказалось не под силу.
Когда я увидел, что оборотень принимает человекоподобную ипостась, то понял, что пациент готов в диалогу. Тварь признала мою силу и инстинктивно приняла форму, более близкую к моей – и менее пригодную к драке.
Но расслабляться не следовало. Дай монстру шанс – и он меня тут же прикончит. Ментальная сила твари осталась при ней. Пропусти я удар в фехтовальном поединке разумов – и тварь преспокойно велит мне вложить голову ей в пасть.
– Хочешь, чтобы я оставил тебя в живых? – осведомился я, останавливаясь на безопасной дистанции, то есть примерно в метре от дерева.
Тварь хотела. Очень хотела.
Я ощутил этот могучий всплеск раньше, чем она открыла зубастый ротик и сообщила:
– Тебе не спастись, чужой! Убирайся туда, откуда пришел!
Неправильный ответ.
– От чужого слышу!
Интуиция не подвела. Попал. Рожа у монстра перекосилась, поперек лба пролегли морщины. Это он так задумался.
– Бог создал Землю, – произнес я негромко. – Эту – тоже. И еще он создал людей. По образу и подобию. Чтобы жили на Земле. А ты, насколько я вижу, не человек. Ну и кто ты?
– Я – Маххаим.
Этакое значимое слово. Врожденное величие и безграничное превосходство. Нечто, происходящее непосредственно от Владыки мира. Что‑то вроде этого. Что подразумевала тварь под «Владыкой мира» я не ведал. И ведать не хотел. Не стошнило бы.
Еще я почувствовал, что оборотень больше не боится. Этакое мудрое спокойствие с оттенком злорадства и предвкушения. Решил, сволочь, что, пока я тут треплю языком на темы теологии и космогонии, время потихоньку уходит. А где‑то вне моего восприятия зубастые сородичи пленника наверняка уже учуяли, что с ним не всё замечательно, и седлают своих еще более зубастых «лошадок»?
Нет, тут другое. Я поразмыслил немного, «пощупал» эмоциональный фон твари – и пришел в выводу, что поганец больше не боится смерти. Не верит, что я его прикончу. Почему? Да потому, что эгоцентричен, сволочь, до крайности. Знает, что я уже порубал немало его собратьев, но в собственную смерть все равно не верит. Как же! Он ведь такой особенный! Весь мир существует вокруг него. А без него… Такой мир и представить невозможно!
Полезная информация. На будущее. Если все твари придерживаются сходного мировоззрения. Но в данном конкретном случае – всё плохо. Тварь считает себя столь великой ценностью, что уже не верит в то, что я захочу ее добить. Я сам поддержал Маххаим в этой уверенности, вступив в теологический диспут.
Нет, в таком состоянии его не расколоть. «Внутрь» он меня не пустит и никакой полезной информации не даст. Сначала надо его сломать. Вопрос – как?
В свое время меня учили: чтобы поразить сильного противника, следует использовать эффект двойной неожиданности. Продемонстрировать слабость, отвлечь – и нанести сокрушающий удар.
Я дал твари время успокоиться, закапсулировать хрящами пробившие конечности гвоздики и настроиться на культурный ученый диспут, каковой не предполагает втыкание в брюхо острых предметов. Затем задал вопрос, который давно меня интересовал.
Тронув острием шашки космы шерсти у твари в паху, я поинтересовался:
– А скажи‑ка мне, высшее существо, куда ты дело свои гениталии?
Оборотень заурчал. Очень ему мой вопрос понравился. Почуял, сволочь, мой подлинный интерес – и расслабился.
Выдал длинную сентенцию, которую один из моих наставников, Пророк Севастьян Худых, свел бы к фразе: «Кто о чём, а вшивый – о бане».
Устроил даже маленькое шоу, выпустив наружу нечто вроде хоботка. Насмехаться изволил. Облил, понимаешь, презрением всю человеческую породу. Потом снизошел. Принял высокомерный вид (насколько это возможно в его положении) и начал длинную лекцию на тему несовершенства человеческой породы…
То есть это он полагал, что лекция будет длинной. Меня, само собой, интересовало, как эти твари совокупляются. Но главным образом – с точки зрения численности их популяции. Кроме того, я знал, что Маххаим с самого начала вознамерился утаить что‑то главное, так что… Так что лицом я изобразил вдумчивое внимание, а правой рукой спокойненько воткнул шашку оборотню в живот.
Боль оборотни воспринимают куда спокойнее, чем люди. Но все же воспринимают.
Внезапность удара вывела моего собеседника из равновесия. Не ожидал он. И не успел понять, что меч в животе – это как удар пяткой по татами. Способ отвлечь внимание.
Получилось отменно. Оборотень взвыл и отвлекся, а я нанес настоящий удар. На другом уровне. Вник прямо в середку клубящейся Тьмы.
И Тьма пропустила меня в себя.
Совсем неглубоко. Все‑таки у нас разная природа. Вода и нефть не способны смешаться. Но сквозь узкую щелочку я кое‑что увидел. Оборотную сторону Света. Другую вселенную. А между ними бритвенное лезвие Грани, на которой балансирует Душа. Грань, на которой не бывает тайн, и загадка Исхода так же ясна, как восход солнца. Но человеческий разум не в силах принять все тайны Создания, потому воплощенное не может коснуться вечности, не потеряв себя.
И я, Мастер Исхода Владимир Воронцов, непременно сошел бы с ума.
Если бы мой ум, мое самосознание (тяжелый, инертный груз – в этом трижды бесплотном мире) не остались далеко позади. Там, на границе клубящейся Тьмы – дыхания Иномирия, проникающего сквозь разрыв ткани Бытия.
Острое наслаждение и панический страх пронзили меня одновременно. Но страх оказался сильнее и выдернул меня из бесконечного мига Вечности.
Мой судорожный вздох был похож на вскрик. Приход был настолько силен, что я едва устоял на ногах. Что‑то во мне рвалось наружу. Нет, не наружу – туда ! Страх по‑прежнему удерживал меня на краю бездны, но поселившееся во мне безумие было не слабее. Не хватало самой малости…
Так, балансируя на грани Бытия и Вечности, я прозрел смерть Пророка Шу Дама. Я прозрел ее в вялой и послушной памяти распятой на бронзовых гвоздях твари.

Я увидел чужого, беспомощно бьющегося в тисках чуждой силы. Я ощутил его боль – и она была мне сладостна. Я ощутил его бессилие и страдание. Я нырнул внутрь него и увидел его собственный мир, чуждый, противоестественный и еще более удивительный, чем этот… 
Я, Маххаим, понял, что не властен над чужим, и боль его мне так же чужда и непонятна, как мир, из которого он пришел. Спасибо тебе, Могучий и Мудрый, что подарил мне жизнь и счастье! Подарил мне власть над чужим, подарил мне его боль, его страдание, которые есть моя радость и моя сила. 
…Шу Дам страдал и умирал с каждым из своих последователей. Но ничего не мог сделать. Его Сила, его Дар были так слабы, что не могли защитить людей от ментальной атаки проклятых тварей. Со времени Исхода прошло так много времени, а Пророк Шу Дам все еще не мог принять Высшее. Бог не слышал его. Шу Дам не обрел свой Дар. Он не восстановился! 
Слушающие Центральной Сибири ошиблись. Пророк не пытался уйти в Исход. То, что они приняли за желание уйти , была последняя отчаянная попытка Пророка дотянуться до Истока . Наверное, даже из ада можно воззвать к Богу. Но услышит ли Он?
Шу Дам услышан не был.
Но Бог жил в сердце Пророка, потому и Маххаим были не в силах подчинить его. Душа Шу Дама была чиста и совершенна. В ней не было бреши, в которую может проникнуть Зло.
Поэтому твари просто разорвали его на куски.

Я посмотрел вниз и увидел расширенные, слепые, будто обожженные светом глаза оборотня. Его голова лежала у меня под ногами. Я и сам не понял, когда снес твари башку.
Я опустился на землю, переводя дух.
Мне было больно и обидно. Боль была не моя. Это была боль погибшего Пророка. Сейчас она постепенно утихала, растворялась… Прошлого не изменить.
А вот обида была моя. На самого себя.
Ловили, приколачивали…
И вот передо мной на дереве висит очередной труп.
Но выбора не оставалось.
Честь и Слава Пророку Шу Даму. Даже в посмертии он сумел показать мне, как укрываться от мощи Маххаим. И пусть для Пророка это «укрытие» было прекрасным дворцом, а для меня всего лишь крохотной норкой, но в ней тоже можно было спрятаться от созданий иного мира. Это было так же просто, как задернуть портьеру. Солнце – самая могучая сила для любой из Земель. Но – легкое движение руки – и его свет больше не слепит тебя.
И еще: теперь я знал, почему уходящим требуется безграничная Вера или беззаветная Любовь.
Чтобы уйти, уходящий должен отказаться от себя. Хотя бы на мгновение.
Но и это не всё. Теперь я точно знал, что Маххаим тоже чужие на этой Земле. Их собственный мир был совсем другим.
Но вопросов по‑прежнему было больше, чем ответов.
Как Маххаим оказались здесь?
Не может ли так случиться, что эти твари проникнут и дальше: в наши миры, на другие Земли?
И что случится тогда?
Сможет ли мой мир противостоять им?
Что если, убивая Одаренных, они прибавляют в Силе так же, как это происходит со мной, когда я убиваю их?
Что это за Сила и откуда она берется во мне, если даже настоящий Пророк не смог принять Высшее на этой Земле?
Мне было страшно. За себя. За мою родную Центральную Сибирь. За все человечество. Я не знал, что мне делать. Убивать Маххаим? Да, это было бы замечательно. Я жаждал мести. За убитого Пророка. За Ванду. За всех погибших колонистов. И еще потому, что убивать Маххаим было так сладостно, так… Я знал это чувство. И тот, кому я только что снес башку, тоже его познал. Когда убивал Пророка…
Что если убивая тварей, я сам становлюсь тварью?
А может, все наоборот? Я убиваю – и сгусток Тьмы развеивается. И мир становится чище. Тварям тут не место. Я – тряпка, которая стирает черную копоть с загаженного зеркала Мироздания. М‑да… Не совсем удачное сравнение. Стирающая копоть тряпка не становится чище.
Как бы то ни было, одно мне совершенно очевидно: в этом мире битва Добра и Зла происходит не в душах людей, как на иных Землях. Здесь Зло конкретно и материально. И обладает разумом. И у этого Зла есть свой бог. И этот бог (судя по тому, что я уловил в сознании твари) может быть опасен…

Глава тридцать девятая
Оборотная сторона добра

Явернулся в городишко в препаршивом настроении. Грубо проигнорировал желание аборигенов со мной пообщаться. Ввалился в хижину, которую освободили для меня «десятиноги», выгнал расположившуюся на стропиле Марфу, завалился на лежанку и предался мрачным мыслям.
Вывел меня из этого непродуктивного состояния Говорков.
– Вот! – Очень довольный Михал Михалыч втолкнул в хижину двух девчонок. – Злата и Матрёна. Наши!
Девчонки – одна светленькая, другая темненькая, обе миловидные, хрупкие и чем‑то похожие. Ага, понятно чем. Глазки испуганные, на личиках – готовность и преданность.
Мне полагалось радоваться. Бурно. Но я почему‑то не обрадовался.
Мои мысли были там, у дерева, на котором висел труп Маххаим.
Должно быть, на моей физиономии что‑то такое отразилось, потому что девушки враз посмурнели, испуганно стрельнули глазками в сторону Михаила.
Тот вник в мое состояние – эмпат все‑таки.
– Проблемы, Володя? Не вышло с Маххаим?
– Вышло, – проворчал я. – Только боком. Хреновые дела, Мишаня. Как бы тебе объяснить… Твари эти, как я и предполагал, – не от нашего мира.
– Бесы, что ли? – угадал Михал Михалыч.
– Вроде того. И я понятия не имею, как они сюда попали. Но вполне допускаю, что твари могут проскочить на любую из Земель. Хоть к нам, в Центральную Сибирь, хоть на Землю‑Исходную…
– Ну и пусть себе проскакивают, – спокойно ответил Говорков. – Уж там их встретят, не сомневайся! Здесь ты один – Одаренный, а в Центральной Сибири вас – сотни. И оружие нормальное, не эти недоделанные рогатки, – он встряхнул прицепленным к поясу пращным ремнем.
Здравая мысль. Но она почему‑то не пришла мне в голову. Интересно, почему?
– Не всё так просто, Мишаня. Кабы они были просто иной расой, способной к превращениям и активной телепатии, тогда ты был бы прав. Но тут что‑то еще… Как‑то они вплетены в ткань Мироздания. И Высшее… Высшее здесь не такое, как на других Землях. Скажи мне, Михал Михалыч, а ваш Пророк, Шу Дам… Он никого не убивал?
– Нет, ты что! – замотал головой Михал Михалыч. – А почему ты спрашиваешь?
– Потому спрашиваю, Михал Михалыч, что если все идет как должно, то через два года после Исхода любой Пророк почти полностью восстанавливает свою Силу и связь с Высшим. А Шу Дам не восстановился. 
– Почему ты так думаешь? – Говорков нахмурился. Ему не нравилось то, что я говорил о Шу Даме. Естественно. Ведь для меня Шу Дам был одним из Пророков. А для Михал Михалыча Шу Дам был не «одним из», а тем самым, единственным.
– Я не думаю. Я знаю.
Говорков поежился под моим взглядом.
Неуютно ему. Это неправильно. Мы же с ним – одного роду‑племени. Здесь, на этой чужой Земле. Нам должно быть тепло вместе. А ему холодно .
Я глянул на девушек… Им тоже было неуютно. Страшновато. А ведь я – их единственная надежда на спасение. Они мне на шею броситься должны. А я целовать их должен и таять от счастья, что их выручил. Я же – Спасатель. Часть Единого… Стоп! Кажется, я допер. Но радости от этого – ни миллиграмма.
– Мишаня, – проговорил я совсем тихо. – Знаешь, что такое – оборотная сторона Добра?
– Зло, наверное? – Говорков растерялся.
– Неверно, брат. Оборотная сторона Добра – Равнодушие.
Оп! Что‑то такое он и сам уловил.
– Это ты – о себе? – произнес он после паузы.
– Именно. Так и есть? – жестко спросил я.
– Ну… вроде того.
– Давно почувствовал?
– Да… почти сразу.
– Почему не сказал?
– А откуда я знал, что надо сказать? – Михал Михалыч сердито мотнул кудрявой головой. – Можно подумать, что я только и делаю, что с Мастерами Исхода общаюсь!
– Ладно, остынь, – примирительно произнес я. – Скажи лучше, это… состояние. Оно, как, прогрессирует?
– Пожалуй, да, – ответил Говорков, немножко поразмыслив. – Когда мы только встретились, ты был… в тебе чувств было побольше. Вот о Ванде печалился. А сейчас – как?
Я прислушался к себе… Эмоции у меня, безусловно, имелись. Например, страх. Или гнев. А вот чувства, сострадание… Сожалел ли я о том, что Ванда погибла? Пожалуй. Но не столько о ней, сколько – о собственном недосмотре. Мне было неприятно, что я ошибся. И только.
Сожалел не сердцем, а умом. А ум, как известно, штука универсальная. Инструмент, вернее, оружие познания. А оружие – это такая штука, что одинаково функционирует как в злых, так и в добрых руках.
Итак, я изменяюсь, это очевидно. В чем же причина? В «неправильности» данной планеты, в проклятом месте, где даже Пророку не удалось «докричаться» до Бога? Или в том, что я убиваю Маххаим?
А если пофантазировать? Допустим, есть некая планета, где Добро и Зло находятся в строгом равновесии.
И тут на ней непонятным образом появляются Маххаим. Зло. Равновесие нарушается, и через какое‑то время здесь появляется Шу Дам с колонистами. Шу Дам – Добро. Много Добра. Равновесие опять нарушается. Маххаим убивают Пророка. Теперь опять перевешивает Зло. Появляюсь я. Убиваю Маххаим. Зло уменьшается, равновесие опять нарушается, и включается механизм, который сокращает меру Добра. То есть пытается «сократить» меня. Но меня прикончить не удается, и тогда система идет по другому пути: сокращает «вес» Добра прямо во мне. Логично? Вполне. Сгодится как рабочая гипотеза. В меру бредовая и, скажем прямо, – маловероятная.
Нет, умом такие вещи не понять. Это как стрекозе осознать, что такое экосистема. Ум – он как бы в плоскости лежит, а задача – «объемная».
Однако исходя из жизненного опыта, общего знания и здравого смысла и букашка может выбрать правильный путь. А я все‑таки не букашка, я Мастер. Следовательно, базовые навыки Логика‑Интуитива у меня имеются… Что я упустил? Я упустил людей. Местных жителей. Они тут жили и до Маххаим. И сейчас я точно знаю, что это не потомки колонистов с Земли‑Исходной. Временные параметры не сходятся. Значит, люди появились здесь автономно. Волей Создателя, потому что иначе быть не может. Стоп! Я кое‑что забыл. Зеленоголовых. Стайных хищных динозавров, которые хотели меня скушать на южном континенте. Может, это они – Зло? Во всяком случае, с точки зрения людей они уж точно не Добро.
Людей создал Бог. А зеленоголовых – кто? А кто создал Маххаим? Дьявол?..

…Я уже почти поймал жар‑птицу за хвост, но тут встряла беленькая Злата и сбила состояние:
– Может, я чем‑нибудь могу помочь? – важно пискнула она. – Я – опытный психоаналитик!
Тьфу, пропасть!
Моя досада была так явственна, что Говоркова даже передернуло.
– Идите‑ка отсюда, девчонки! Мастеру подумать надо.
Темненькая Матрена тут же двинулась на выход, а вот беленькая Злата и не подумала. Сделала решительную мордочку. Ничего, кстати, мордочка. И фигурка отличная. Ножки стройные, загорелые, грудка топорщится маленькими сосочками, губки алые приоткрыты двусмысленно… Вернее, как раз недвусмысленно. Чёрт! В таком состоянии я точно не смогу трезво мыслить!
– Вы идите, Михал Михалыч, – внезапно охрипшим голосом сказал я. – С Матреной. Погуляйте по поселку. Может, еще кого найдете.
Понятливый Говорков тут же испарился.
– Не хочешь рассказать мне, что с тобой случилось? – поинтересовалась юная блондиночка, усаживаясь на застеленное шкурой травяное ложе. Хорошо так уселась: ножки скрещены, низ живота прикрыт «языком» полотняного передника, сама чуть откинулась назад, чтобы грудка и шейка лучше смотрелись. А на шейке – ожерелье из светлого золота. Запястья и лодыжки тоже украшены. Ножки чуть запылившиеся, но ухоженные, а на пальчиках вообще что‑то вроде маникюра. Тяжелой работой ее здесь точно не обременяли.
Я неплохо ее ощущал . Имело место плотское желание, взятое под контроль тренированной волей и куда большим желанием повелевать и властвовать. Тщеславная (и вздорная) мысль: подчинить себе Мастера Исхода. Классический тип женщины, которая привыкла принимать вознаграждение за доставленное ей же удовольствие. Пожалуй, с профессией она угадала точно. А вот со мной – не совсем.
Я опустился напротив, на корточки, мысленно позвал Лакомку и «попросил» никого в дом не пускать.
– Конечно, хочу, – произнес я, распуская узел львиного пояса. – Только не рассказывать.
Дальше все было просто. Вернее, всё началось просто. Не так уж сложно управлять женщиной, чьи эмоции и ощущения читаешь, как управляющие векторы на шлемном экране пилота боевого «крыла».
Через минуту она забыла, что хотела властвовать. Через две – вообще обо всем забыла.
Я вел ее по тропинке наслаждения легко и непринужденно…
И абсолютно равнодушно. Ничего, кроме такого же плотского желания. Я умело провел ее по краешку нескольких пиков, ни разу не дав сорваться. Раскачал настолько, что даже дремавшая у порога Лакомка проснулась и негромким рыком сообщила мне, что ей тоже хочется …
Я не стал отсекать мою кошечку. Течки у нее нет, как что – переживет.
Поиграв со Златой и с собой заодно, я довел ее до того, что она зарычала не хуже Лакомки, и только после этого задрал кверху стройные ножки и…
Спасибо Лакомке. Как умно, что я оставил ее в прямом контакте.

Очнулся я, придавленный к ложу двухсоткилограммовой черной кошкой.
Увидев, что я пришел в себя, Лакомка соскользнула с меня и уселась рядом, щуря свои потрясающие изумрудные глаза. Я повернул голову и увидел Злату. Девушка, обмякнув, валялась на расстоянии вытянутой руки. Остывала. В хорошем смысле этого слова.
Ей было – в кайф. И она ровным счетом ничего не поняла.
Зато я кое‑что понял. И то, что я понял, мне совсем не понравилось.

Глава сороковая
Небо и бездна

Ее звали Лора. Она была эмпатом из нашей Школы Одаренных. Если судить объективно, она не была красавицей: обычная пятнадцатилетняя девчонка со средним Даром и серыми задумчивыми глазами.
Я – на год моложе, зато – потенциальный Мастер Исхода. Меня ожидало великое будущее. Во всяком случае, я в это верил. Я еще не знал, что «великое будущее» Мастера Исхода – это бесчисленные «рождения» на разных Землях, вынужденная беспомощность и медленное накопление Силы… Чтобы в последующем Исходе вновь потерять всё. Долгий‑долгий путь в Пророки, который может прерваться на любой из новых Земель…
Ничего этого я еще не знал. Точнее, знал, но понять был не в состоянии. Даже смерть была для меня всего лишь символом, оттеняющим блеск жизни. Я был единственным потенциальным Мастером Исхода в нашей маленькой Школе, спрятавшейся в глубине таежного заповедника. Мне было четырнадцать, но я уже чувствовал величественную громаду Мироздания и мог вникнуть в каждое дерево на десятки верст вокруг.
Одно лишь осознание Дара делало меня счастливым и помогало с легкостью переносить изнурительные тренинги, изматывающую боль и запредельное напряжение поиска . Еще ни одного Исхода. Следовательно, непонимание того, что это значит: полностью утратить Дар.
Зато абсолютная уверенность, что всё будет замечательно. Ведь мы – Одаренные. Бог любит нас, а счастье – естественное состояние тех, кто любит и любим.
Я видел себя Воином Света, а Лора была зеркалом, в котором отражался этот Воин. К счастью для нас обоих, я был в нее влюблен. И сероглазая эмпатка Лора «видела» не только то, каким я вижу себя, но и то, какой я вижу ее. Для меня Лора была самой прекрасной на свете, и, вникая в меня, она видела себя такой. И не смогла устоять. Наши инструкторы нам не мешали. Наоборот, всячески поощряли развитие наших отношений. Совместные медитации, Постижение , парные игры…
В любви людей отражается и преломляется Любовь Бога. Это тоже Дар, сродни тем Дарам, что мы приняли при рождении. Там где двое становятся одним , там – Бог. Мы были едины, и в считаные месяцы посредственный Дар эмпата хрупкой сероглазой девочки Лоры преобразился в мощную силу Искателя. Я (так мне тогда казалось) не получил ничего этакого. Но мне и так было довольно. Я был будущим Мастером. Большего Дара не бывает. Так я думал, еще не зная, что принял еще один Дар. Я познал настоящую Любовь.

Спустя полгода мою сероглазую увезли в столицу. Мы были Одаренными, потому не принадлежали ни себе, ни своим желаниям.
Лора уехала, но наша связь не прервалась. Как она могла прерваться, если Лора стала Искателем? Ее Дар позволял видеть недоступное никому. Видеть новые Земли, скрытые в глубинах Вселенной. Что для Искателя несколько тысяч километров?
Целый год мы видели одни сны и осязали друг друга так явственно, будто лежали в одной постели.
Год спустя первый этап моего обучения был завершен – и я прилетел в Столицу. Лора меня встречала. Две недели мы провели вместе. Физически вместе.
Затем я покинул Центральную Сибирь и ушел на Землю‑Исходную.
Одаренные не принадлежат себе. Они принадлежат Дару. Наша связь распалась сразу после моего первого Исхода. Наверное, она могла бы меня найти , но я утратил Дар и был не в состоянии ее почувствовать. Иногда мне казалось, что я все‑таки чувствую ее. Тонкая ниточка, протянувшаяся сквозь Вселенную…
Было тяжело, но я вытерпел. Лора тоже. Надеюсь, ей помогло и то, что через положенный срок у нее родился сын. Мой сын, которого я смог увидеть лишь через шестнадцать лет.
Парню повезло. Он тоже принял Дар и обещал стать неплохим Логиком‑Интуитивом. Я не стал с ним встречаться. С Лорой – тоже. Она не могла бы дать мне больше, чем уже дала. И она навсегда оставалась со мной, потому что благодаря ей я понял, как выглядит Небо.

* * *

Ялежал на спине и смотрел в переплетения высохших лиан – потолок хижины. Теперь я понимал, что случилось со мной после попойки у Тугого Мешка. И почему я едва не покалечил бедную девушку, которая пошла со мной.
Неба не было. Вместо Неба я увидел Бездну.

Глава сорок первая
Новая колония

Мы задержались в городке почти на месяц. Маххаим нас не тревожили. Старейшины городка признали наше первенство. Я уже подумывал о том, чтобы сделать городок своей базой, но в конце концов решил, что это неправильно.
Основу будущей колонии следовало закладывать на свободном месте.
Оставив на недельку городок, я взял собой Лакомку и совершил быстрый рейд по «главной» дороге.
Этот местный проезжий тракт все больше меня интриговал. Сотни километров очень приличной дороги, замощенной неплохо обработанными и умело подогнанными плитами. Я знал, что подобное – не редкость в древних дотехногенных обществах. Например, древнеримские дороги на Земле‑Исходной. Но там пути прокладывали легионеры. Десятки тысяч специально обученных крепких мужчин. Что‑то я здесь таких не встречал.
Глядя на аккуратно уложенные плиты, я ничуть не сомневался: для такого масштабного строительства требовался изрядный штат дорожных рабочих, налаженное производство, несколько десятков каменоломен…
Можно, конечно, допустить, что дорога эта строилась тысячелетиями по принципу: один человек – один погонный метр. Но даже в этом случае числа не сходились. Или следовало предположить, что во времена строительства численность населения была раз в сто выше. А если к этому добавить то, что я до сих пор не встретил ни одного каменотеса…
Впрочем, разгадать эту загадку можно было и позже. Сейчас мне нужно было отыскать место под поселок.

И такое место я нашел. Тремя километрами выше по течению реки от того места, где загадочная дорога упиралась в стену джунглей и располагался последний поселок аборигенов, на излучине реки возвышался густо заросший лесом небольшой холм. Деревья вокруг были отменного качества: не слишком мощные, но с ровными стволами и мягкой смолистой древесиной. Превосходный строительный материал. Если как следует потрудиться, уже через пару месяцев тут вырастет небольшой укрепленный городок примерно на тысячу жителей. А уж потрудиться я свой народ заставлю!

* * *

– Ты тиран, Володя, – сказал мне Говорков. – Люди тебя боятся.
Мы сидели втроем: я, Михал Михалыч и Мишка (дремлющую на суку Марфу можно не считать) – на берегу реки и дразнили своим беспечным видом голодных крокодилов. Правда, стоило какой‑нибудь рептилии нацелить на нас хищную морду, я легким ментальным импульсом «заворачивал» тварь обратно.
Хорошие здесь вечера. Не слишком жарко. Ветерок сдувает насекомых. Красный занавес заката висит между небом и окоемом леса. Трудный день позади. Хороший был день. Насыщенный. Километров двадцать прошли.
– Пускай боятся. Лишь бы делали, что я говорю. Все, что я требую, – для их же пользы.
Говорков рассеянно чешет Мишкину бровь. Похоже, его мучает чувство вины. Не понимаю…
– Все тираны так говорили, Володя. Я понимаю, что ты не вполне властен над своими чувствами…
– Почему это вдруг?
– Ты же сам говорил. Равнодушие. Эта планета… Плата за силу, которая к тебе вернулась. Но ты же сильный человек, Мастер! Ты можешь бороться! Надо любить людей!
Я засмеялся, обнял его (Мишка недовольно заворчал – чесать перестали):
– Тебя я люблю, Михал Михалыч! И его! – Свободной рукой я дернул (забыл, кто тут главный?) медведя за ухо.
– А других? Наших девочек? Они на тебя молиться готовы, а ты им – как чужой!
– Михалыч, пощади! Я хоть и Мастер, но все‑таки человек! Я не могу спать с десятками женщин одновременно!
– Разве я об этом! – сердито бросил Говорков. – Я о доброте! О сострадании!
– Зачем? – прищурился я. – Что изменится, если я буду их жалеть? Маххаим передохнут? Нет уж, брат! Я лучше позабочусь о том, чтобы их детей не сожрали! А молиться на меня не надо. Я не Бог. Я даже не Пророк, к моему большому сожалению!
– Ты – Одаренный, – строго произнес Говорков. – Это обязывает. Если Бог одарил тебя, ты обязан…
– Стоп! – перебил я его. – Ты очень славный человек, Михал Михалыч. И тоже Одаренный, как и я. Вот и люби их в свое удовольствие.
– Разве можно нас сравнивать! – запротестовал Говорков. – Ты – Мастер Исхода, а я… У меня и Дар‑то… Чуть‑чуть. Но у других и этого нет! Знаешь, Володя, мне кажется: тебе на обычных людей сейчас просто наплевать! Так нельзя! Ты должен бороться с влиянием этой проклятой планеты!
Эх, неспроста Михалыч начал этот разговор. Готовился долго, размышлял.
И он был прав, мой новый друг, учитель Говорков. Неудивительно. Эмпат как никак. Но в одном он ошибался.
– А знаешь, Мишаня, почему одни из нас Одаренные, а другие – нет? – вкрадчиво поинтересовался я.
– Ну… (Я его все‑таки смутил.) Это не мне судить. Это Божья Воля.
– Правильно, – согласился я. – Божья Воля. Но душа‑то есть у каждого человека. И каждый может рассчитывать на Божью Милость. И на Божий Дар. Так почему у одних он есть, а у других – нет? Знаешь, мы, Одаренные, никогда не говорим: получил Дар. Мы говорим: «принял». Почему?
– Почему?
– Потому что Господь милостив, Михал Михалыч! Ты тоже Одаренный, и тебе я могу сказать правду: Дар есть у всех. У каждого человека есть свой Дар. Но… Далеко не все готовы и способны его принять. Дар – это не халявная выпивка, Михалыч! Если у тебя есть Дар, то ты принадлежишь ему даже больше, чем он – тебе. Мало кого это устраивает. Мало кто на такое способен. Но принять его, а потом – отказаться… Это страшно, Михалыч. Это как ослепнуть и оглохнуть. Это – как потерять Веру. Легче сразу умереть! А Бог, Он милостив. И дает человеку свободу: принять или отказаться.
– Не понимаю, – сказал Говорков. – Чувствую: ты говоришь правду. Но – нелогично. Если Дар есть у каждого, то почему Одаренных отслеживают еще в перинатальный период? Какой выбор есть у четырехмесячного зародыша?
– Такой же, как у взрослого дяди. Душа‑то одна на всю жизнь. И те, что отслеживают, чувствуют: вынесет эта душа тяжесть Дара – или отринет.
– Это нечестно, – буркнул Говорков. – А если они ошибутся?
– Если они ошибаются, – сказал я, – то вырастают такие, как ты. Одаренные, которых не распознали сразу. Это ведь не Логики‑Интуитивы определяют: кому быть Одаренным, а кому не быть. Человек и без их помощи может стать Одаренным. Это намного сложнее, но вполне возможно. Другое дело, что полностью развить Дар без помощи таких же Одаренных практически невозможно.
– Ага, – пробормотал Говорков. – Теперь я понимаю, почему ты так относишься к людям…
– К обычным людям, – подчеркнул я интонацией. – Мы с тобой тоже люди. И не думай, что я ощущаю себя клячей, которая горбатится под непосильным грузом, когда остальной табун бежит налегке (я тоже умел чуть‑чуть заглянуть в чужую голову – силы хватало). Это не горб, Мишаня. Это – крылья. Но беда в том, что здесь, на этой планете, для моих крыльев какой‑то неподходящий воздух. И вместо полета получается какое‑то жуткое пике.
– Я тоже думал об этом, – Говорков глянул на меня мудро и печально – взгляд, никак не вязавшийся с его юной физиономией восемнадцатилетнего парнишки. – О том, почему эта планета такая. Почему здесь люди живут вместе с динозаврами…
– К счастью – не вместе, а все‑таки – раздельно. Будь здесь хоть те же зеленоголовые, еще неизвестно, кто бы победил в гонке эволюции.
– Не перебивай, пожалуйста! – попросил Говорков. – Так вот, ты же сам сказал: неправильная планета. И я не думаю, что дело в отсутствии наклона оси вращения относительно плоскости орбиты. Я думаю – это всего лишь следствие. Равновесие, равнодушие…
– Не играй словами, – снова перебил его я.
– Дай мне договорить! – рассердился Говорков. – Я в отличие от тебя жил среди местных и, поверь, очень внимательно наблюдал за ними. Они – такие же люди, как мы… И вместе с тем – другие. Чем‑то похожи на тебя. По большому счету, им все поровну. Живут вместе, но только потому, что так удобнее. Не дружат, а организуются в сообщества.
Не любят, а удовлетворяют потребности. Все очень рационально и… страшно.
– Не все здесь такие, – возразил я, вспомнив Меченую Рыбу.
– Возможно. И я не думаю, что так было всегда. Кто‑то ведь построил дорогу, по которой мы идем.
– А при чем здесь дорога? – удивился я.
– При том, что нынешним аборигенам такая дорога совершенно ни к чему. Равнодушные не строят дорог. (Интересный взгляд на прогресс. Молодец, Мишаня!) Разве что им прикажут… А приказывать тут некому. Маххаим не в счет. Им дорога точно не нужна. Кстати, ты обратил внимание на мосты в том городке, который мы покинули?
– Что ты имеешь в виду?
– «Быки», – сказал Говорков. – Отличные «быки» из тесаного камня. Мощные, крепкие… И хлипкий деревянный настил наверху.
– Не такой уж хлипкий, – возразил я. – Тележку держит. И тех, кто ее тянет, тоже. Но в целом ты прав. Кстати, ты обратил внимание, что здесь никто не работает с рудой. Местные металлурги работают исключительно с металлоломом.
– Ты тоже обратил на это внимание! – обрадовался Говорков. – Точно. Вывод?
– Лучше ты скажи, педагог! – усмехнулся я.
– Когда‑то здесь была другая цивилизация. С другими целями.
– И возможно, с другими гражданами, – добавил я. – А потом всё кончилось.
– Потому что появились Маххаим?
– Возможно, – не стал я спорить. – Со временем выясним. Но сейчас у нас есть задача поважнее.
– Выжить? – легко угадал Говорков.
– Именно. Иди‑ка спать. Завтра у тебя будет трудный день.
– А у тебя?
– У меня тоже. Но мне еще психотерапией заниматься. С Чунькой и Властой. Или, может быть, ты?
– Лучше Боцману предложи, – сказал Говорков. – Чунька как раз в его вкусе. Кстати, Володя… Ты бы присмотрелся в Большому. Непростой человек.
– У тебя с ним какие‑то проблемы? – насторожился я.
– Никаких, – махнул рукой Говорков. – Все просто замечательно… Вот это‑то и настораживает.

* * *

Кцели мы двигались большущим табором. За месяц Боцман с Говорковым выкупили сто семьдесят семь бывших колонистов. К сожалению, мужчин среди них было всего двенадцать. Зато на полторы сотни женщин приходилось почти две сотни детишек, в большинстве не старше двух лет. Мне бы никогда не управиться с этой оравой, если бы не Боцман с Говорковым. Бывший пират оказался очень полезным. Вместе с Михал Михалычем они составили отличную административную пару. Вдобавок вокруг Боцмана формировался костяк моей будущей армии.
Основу ее составили «десятиноги». Эти уже прошли кое‑какую выучку и составили «корпус» сержантов, которые муштровали новобранцев, примкнувших ко мне, скорее всего, из‑за денег, будущих барышей и, возможно, из‑за обилия свободных женщин.
Помимо бойцов я нанял полторы сотни местных наемников‑рабочих. Тех, кто будет корчевать деревья и строить стены. Отдельно я подобрал десятка полтора «элитных» специалистов: кузнецов, гончаров, кожевников… Эти обошлись особенно дорого. Пришлось транспортировать их «оборудование», а также выплачивать «подъемные», чтобы снялись с насиженных мест.
Мой казначей Боцман к изрядным тратам отнесся без восторга, но возражать не стал.
Это было хорошо, потому что его лояльность была для меня очень важна. На нем фактически держались все контакты с местным населением. У бывшего пирата повсюду были знакомства: то ли родичи, то ли деловые контакты… И везде – уважение. Там, где гибкий и мягкий дипломат Говорков заходил в тупик или натыкался на слишком высокие требования, Большой Хасса справлялся легко и незамысловато. За счет авторитета, нередко приправленного недвусмысленными угрозами.
Он был очень крутым и амбициозным, мой первый помощник, однако меня слушался безукоризненно. Даже слишком безукоризненно – для бывшего пирата. Но я списал такое отношение на местные обычаи. Боцман признал меня лидером, а здесь все‑таки – родоплеменное общество. Почтение к старшим – в крови.

* * *

Путешествие наше заняло почти три недели. Чтобы прокормить всю эту ораву, пришлось создать специальные заготовительные команды. Того, что росло на деревьях у дороги, не хватало.
Переход был непростым, но на место мы прибыли в полном составе.
И сразу принялись за дело.
Как всякий Мастер Исхода, я отлично знал, как силами нескольких сотен голых, но крепких рук с нуля построить основу будущей колонии. В данном же случае у меня имелся приличный стартовый бонус: первичный технологический цикл, результатом которого были орудия труда из металла, уже пройден.
Проблем с рабочими руками не было. За первые полтора месяца к нам присоединилось еще две сотни местных рабочих. И численность освобожденных колонистов выросла в полтора раза. Правда, половая пропорция по‑прежнему не радовала. Во время нападения на колонию большинство мужчин были убиты. А те, что уцелели, оказались порядочными рохлями. С Говорковым мне просто повезло.
Услыхав, что я плачу за колонистов хорошую цену, местные привозили моих соотечественников сами. Более того, постоянно пытались подсунуть «липовых».
Это тут же выяснялось, но простодушные аборигены все равно пытались меня надуть. Однако посланные подальше – не обижались.
Сложнее было с самими бывшими колонистами. Особенно с женщинами, которых было абсолютное большинство. Досталось им изрядно. Для цивилизованной женщины, всю жизнь прожившей там, где ее права уважают и свободу никак не ограничивают, оказаться рабыней дикаря – испытание почти непосильное.
Я лечил несчастных верой в светлое будущее и трудотерапией. Кое‑какой эффект это давало. Тем более что физически бывшие колонистки были в отличной форме. В этом мире с рабами обращались достаточно гуманно, поэтому калек среди спасенных не было. А с психическими недугами помогали справиться гормоны молодости.
Кроме того, у многих родились детишки. Это тоже помогало. Правда, дети невольников по местным законам принадлежали хозяевам, поэтому детишек тоже приходилось выкупать. Наша казна таяла. Боцман мрачнел и смотрел на меня косо. Остальные «десятиноги» брали с него пример, и я даже начал опасаться бунта собственной «гвардии».
Пришлось ненадолго покинуть поселок, взяв с собой полсотни «гвардейцев», совершить пятидесятикилометровый рейд к ближайшему поселку Маххаим.
Оборотней там не оказалось.
Признаться, я даже несколько огорчился. В отличие от настоящего Дара, приобретенная на смертях Маххаим Сила понемногу таяла. Я бы с удовольствием нарастил ее, прикончив еще парочку тварей. Сопротивления я не опасался. Со мной была маленькая армия, вооруженная арбалетами и длинными копьями. Опасность для нас могли представлять только ящеры, но с моей теперешней силой «отвести» двух‑трех динозавров я бы сумел. Да и «обкатать» парней в боевой операции было бы неплохо.
Драки не вышло. Поселок был пуст. Зато мои люди нашли кучу всякого добра. Шестнадцать телег загрузили. Боцман заметно повеселел. Предложил продолжить «развлечение», но я отказался. В первую очередь – поселок.

Тогда мне казалось: все идет прекрасно. Зародыш будущей колонии превращался в крепкий росток. Отношения с местными были замечательные. Это были славные и добрые, в большинстве своем очень мирные люди, живущие по обычному праву, выполнять законы которого было совсем несложно. Эх, мне бы еще годика два…

Глава сорок вторая
Враг у ворот

Но Маххаим дали мне чуть больше полугода.
За это время я успел многое.
Например, мы обнесли селение бревенчатым периметром в четыре метра высотой. Мои окрестили поселок Крепостью. Я не возражал. Еще я успел натренировать бойцов. У меня появилась «гвардия», возглавляемая Боцманом. Пятьдесят шесть обученных мною местных авантюристов, не боящихся ничего и никого. Тех, что показали себя приличными стрелками, я вооружил луками, остальные получили арбалеты. Мои умельцы изготовили также три более мощных орудия, которые метали стрелы в полтора метра длиной. Еще одну боевую машину сконструировал Говорков с помощью одной из женщин, получившей в прошлом образование инженера‑механика. Эта громоздкая штуковина посылала камни и горшки со смолой на дистанцию в двести–триста метров. Пристрелянная по месту, машина клала снаряды с хорошей кучностью. Теперь мы могли отбиться даже от полноценного взрослого ящера, вроде тех, что я видел на Континенте Динозавров.

Маххаим нанесли первый удар ровно на двухсотый день существования нашей базы.
Бескровный удар.
Шесть ближайших селений опустели за одну ночь. Мы узнали об этом довольно скоро: дорога, ведущая к нашему поселку, разом опустела. Торжище – тоже. Высланная на разведку Марфа ничего путного не обнаружила. Те путники, которых она видела, были нашими же работниками, решившими, что хорошая зарплата не стоит возможного риска.
В течение следующих трех дней нас покинуло большинство местных работников.
Я никого не удерживал: не хотел портить отношения с аборигенами.
К концу недели в Крепости остались только колонисты и «гвардейцы».
Я лично переговорил с каждым из бойцов и предупредил, что любой из них может уйти. Но придется оставить все добытое имущество и, разумеется, оружие.
Никто не ушел. Все они были, по местным понятиям, богачами. К тому же обзавелись подругами из числа колонисток. Неудивительно: уцелевших мужчин было всего четырнадцать, считая Говоркова, а женщин – около трехсот. И все – молодые и привлекательные.
Полагая, что уходом соседей дело не ограничится, я велел запасать съестное и усилить патрули.
Попахивало нехорошим. Не хотелось бы стать жертвой внезапного нападения, как это было с первой колонией. Однако я надеялся на лучшее. У меня были звери, контролирующие подходы к крепости. У меня была маленькая армия из местных. Да и я сам чувствовал себя неплохо: Силы хватало и я не сомневался, что учую Маххаим еще на подходе.
Главное же – в отличие от Шу Дама – я знаю о том, что у нас есть враги, и я знаю, на что они способны.
К сожалению, я упустил из виду самый важный фактор. Человеческий. Но это выяснилось несколько позже.

Оприближении противника первой узнала Марфа.
С юга к нам направлялись сотни полторы мужчин. Они двигались по дороге вдоль реки. Все – вооруженные. Возглавляли отряд трое Маххаим на ящерах.
Если это всё, что смог выставить противник, то победа нам обеспечена. Но вполне возможно, что этот отряд – отвлекающий, а настоящая сила вступит в действие позже.
Впрочем, меня это не очень смущало. Пока мы внутри Крепости, внезапного нападения можно не бояться.
На всякий случай я велел расчистить пространство перед частоколом. Через пару месяцев все зарастет опять, но этого времени хватит.
Кроме того, я выбрал из числа своего воинства полдюжины наиболее толковых охотников и отправил их на север: проверить наличие «засадного полка».
Мне, правда, не очень верилось, что разведчики сумеют обнаружить Маххаим, ежели те сами не пожелают обнаружиться.
Но вслед за дозорными я пустил Лакомку. Если будет контакт моих людей с оборотнями, Лакомка сумеет об этом сообщить. При любом исходе встречи.
Говоркову мои действия не понравились.
– Стоит ли распылять силы? – спросил он.
Я, однако, почувствовал, что он имеет в виду другое. У обычных людей нет никаких шансов против Маххаим. Возможно, я послал их на смерть. Остается надеяться, что местных Маххаим не тронут.
– Извини, Михал Михалыч, так надо. Сам я пойти не могу, а ты мне нужен здесь.
Спорить Говорков не стал. Знал, что бессмысленно.
Южный отряд вышел к нашей крепости вечером следующего дня. Первыми на расчистке появились люди: Маххаим предпочли остаться под прикрытием джунглей. Но они были здесь.
К некоторому моему огорчению, на этот раз нашими противниками оказались не негроиды – приспешники Маххаим, а обычные аборигены.
Вооружены они были отвратительно: небольшие топорики и длинные, совершенно не пригодные к метанию копья. Никакого защитного вооружения. Даже плохоньких щитов. Как с таким арсеналом они будут штурмовать наш городок, непонятно. Похоже, оставшиеся за кадром Маххаим просто пригнали их на убой.
Впрочем, первое действие наших противников было вполне грамотным. Они остановились на достаточном удалении и выслали переговорщиков.
С нашей стороны отправились Боцман и Говорков.
За их безопасность я не опасался. Встреча происходила в полусотне шагов от ворот. Если что – наши стрелки их прикроют от вражеской пехоты. А от «выпадов» Маххаим я их сам как‑нибудь обороню.
Переговоры длились недолго.
Минут через десять посланники расстались.
– Я знаю их вожака, – доложил мне Боцман. – Он из охотников за яйцами. Храбрец. Два раза мы с ним встречались на море. Один раз ему пришлось расстаться с добычей, – Боцман ухмыльнулся. – Два яйца. Одно, правда, потом оказалось тухлым, и Маххаим его не взяли.
– А второй? – спросил я.
– Что – второй?
– Ты сказал – вы встречались два раза.
– А‑а‑а… Второй раз они выкинули яйца в море. Глупый поступок. Я был очень сердит. Очень хотелось убить…
– Но ты не убил. Почему? – Мне стало интересно.
– Убивать охотников неправильно, – солидно сообщил бывший пират. – Если их убивать, кто будет плавать за яйцами?
Резонно.
Я поглядел на Говоркова. Тот всем своим видом выражал неодобрение. Михал Михалыч не поощрял ни пиратства, ни – пустой болтовни.
– Ладно, – буркнул я. – Что они сказали?
– Хотят, чтобы мы вышли и сдались. Говорят: мы ведем себя неправильно.
– Что ответили вы?
– Есть много правил, которые запрещают убивать людей и отнимать их вещи. Но нет такого закона, который запрещает убивать Маххаим и забирать их добро, – тут Боцман ухмыльнулся. – Я ему об этом и сказал.
Естественно, нет такого закона. Совать голову в пасть крокодилу тоже не запрещается, но желающих почему‑то нет.
– Если хочешь, я поговорю с ним еще раз, – предложил Боцман. – Может, уговорю присоединиться к нам. Скажу, что ты – с Берега Ящеров. Скажу, что ты научишь их убивать Маххаим. Покажу, как стреляет наше оружие. Если они будут драться, то умрут.
А что, может, и получится. Действительно. Этих парней пригнали сюда Маххаим. Умирать. Если я выведу их из‑под власти оборотней, то почему бы им не стать частью моего гарнизона. С таким подкреплением я, пожалуй, сам смогу напасть на тварей.
– Дерзай! – разрешил я Боцману.

Я мыслил привычными мне категориями. И очень плохо, как выяснилось, знал психологию аборигенов.
Еще одна непоправимая ошибка, которую я совершил. Далеко не первая, к сожалению.

* * *

Первый день осады прошел спокойно. Осаждающие расположились на берегу реки. Желания идти на штурм не выказывали.
Маххаим в окрестных лесах прибавилось. «Просканировав» окружающее пространство, я насчитал одиннадцать тварей. Многовато. Если они разделятся – одни будут давить целенаправленно менталом, а другие – лезть на стены, нам придется нелегко. Я сам, к сожалению, разделиться не в состоянии. Так что придется выбирать: драться или блокировать давление на мой гарнизон. Сам я давления Маххаим уже не опасался. Спасибо Шу Даму. Не научись я «прятаться», соединенная сила четырех‑пяти Маххаим смела бы меня, как ураган – плетеную избушку. Теперь, чтобы защититься, мне достаточно «задернуть штору». Так что шансы есть. Главное – не дать им открыть ворота и впустить ящеров.
Мы с Говорковым еще раз проинспектировали Крепость. Всё было неплохо. Стены крепкие – ящеру не проломить. Без осадных орудий – никаких шансов. А откуда у тварей осадные орудия? Это же целая наука – крепости брать. Конечно, оборотню в звериной ипостаси доскакать до крепости и взобраться на стену – минутное дело. Но три‑четыре арбалетчика за эту минуту сделают из него ёжика, снизив подвижность твари до приемлемого уровня. А затем методично порубят оборотня на фарш специальными секирами на длинных ручках. Этот вид боя мои гвардейцы освоили неплохо. Жаль – без боевой практики. Но я не сомневался: даже дюжину оборотней мы остановить сумеем. Опять‑таки, меня со зверушками не стоит сбрасывать со счетов. Главное – не дать задавить себя ментально . Но и тут мои люди кое‑что освоили. Даже психоаналитик Злата пригодилась. Вместе с ней мы провели спецкурс: «сопротивление гипнозу». Я надеялся, что с моей помощью «гвардейцы» посопротивляются пару‑тройку минут. А там, глядишь, и «гипнотизеров» не останется. Еще один существенный фактор: Маххаим – ярко выраженные индивидуалисты. Добровольно класть живот на алтарь победы они согласятся только в том случае, если «живот» будет чужим. То есть, если отдельно взятый оборотень решит, что ему лично угрожает смерть, он десять раз подумает, прежде чем штурмовать нашу Крепость. Будь в тварях хоть горстка самопожертвования или хотя бы обычного человеческого фатализма – они бы меня уже достали.
Нет, при существующем раскладе силой они нас брать не будут. Захотели бы – напали бы сразу.
Измором? Тоже вряд ли. Вода в избытке – три колодца. Пища – месяцев шесть можно в осаде сидеть. Всё необходимое – внутри. Даже кузница имеется. И мыловаренное производство. Защитников, конечно, маловато. Шесть десятков «гвардейцев», восемнадцать мужчин‑колонистов и примерно столько же моих землячек покрепче. Но эти – в резерве. Женщинами я рисковать не хотел. Неправильно это.
Хоть я и полагал, что на стенах относительно безопасно, все равно лучше пусть дерутся мужчины. Зря я, что ли, их натаскивал?
В отсутствие Большого Хассы командование гарнизоном я возложил на Говоркова как на самого толкового из моих соотечественников. Жаль только, что у него не было никакого боевого опыта, но у других колонистов дело обстояло примерно так же. Был, правда, среди них один бывший полицейский, но, к сожалению, дурак дураком. Оттого, полагаю, и в живых остался.
Итак, мой парламентер Боцман, прихватив с собой мелкие подарки, малость денежек и бурдюк пальмового вина, отправился убалтывать вражеского вожака. Один пошел. Сказал, что обидеть его наши противники не рискнут. Знают, как он, «Могучий‑способный‑разрывать‑пополам‑гигантский‑подводный‑десятиног», расправляется со своими обидчиками. Я опасался: как бы его не вычислили окопавшиеся в лесу Маххаим, но Боцман пренебрежительно махнул лапищей: мол, все аборигены для оборотней – ничтожные людишки. Он, Хасса, десять лет с ними дела вел. Успел изучить партнеров. Вот я – другое дело. Меня бы они точно вычислили и изощренно прикончили. Точнее, попытались бы.

Пока Боцман вел переговоры, я устроил для моих людей торжественный смотр и маленький праздник. Для поднятия боевого духа. А чтобы чего не вышло – усилил караул Лакомкой. Мишку держал при себе. Для авторитета. И еще потому, что для стенного боя он тяжеловат.
Дух у моего гарнизона оказался не очень. Женщины патологически боялись Маххаим. Помнили, как в прошлый раз оборотни взяли их тепленькими. И тот кошмар, который был после этого.
Я заверил, что больше такое не повторится. Ментальным атакам я могу противостоять. Да и зверушки мои – всегда начеку.
Я вещал, Мишка за моей спиной внушительно порыкивал, а тем временем…
Тем временем вернулся Боцман.
С победой. Человеки, пришедшие вместе с Маххаим, согласились нас поддержать. За деньги, разумеется. Так что можно спокойно открывать ворота. Нашего полку прибыло.

Вот только Боцман выглядел не очень довольным…
– Давай подождем до завтра, Старший.
– Почему? – насторожился я. – Ты им не доверяешь?
В таком случае действительно не стоит впускать их в Крепость.
– Зачем отдавать им наши деньги?
Ах, вот в чем дело! Жадность взыграла.
– Послушай, Хасса, – произнес я проникновенно. – Деньги – это ерунда. Мы добудем еще. А сейчас нам надо отбиться от Маххаим.
– А разве ты не сможешь с ними справиться без этих… аниф?
Я почуял неладное. Вопрос был с подвохом. Боцман изрядно нервничал. Не только из‑за денег. Только я пока не очень понимал, в чем загвоздка.
– Мы, – сказал я. – Мы – справимся. Но многие могут погибнуть. А если нас будет вчетверо больше, Маххаим, может, и не рискнут напасть.
Я действительно так думал и постарался внушить это Боцману.
Мне показалось: я его убедил.
– Ладно, Старший. Но давай всё же повременим до завтра. Я хочу поговорить с людьми.
Завтра так завтра. Я не стал возражать. И отправился в кузницу. Там местные умельцы трудились над алебардами. Если получится сделать их достаточно легкими и прочными, можно будет заменить ими топоры.

Глава сорок третья
Предательство

Япроснулся. Вернее, меня разбудили. Боцман:
– Есть разговор, Старший.
Я быстренько «соединился» с Лакомкой и Мишкой. У стен крепости движения не наблюдалось. Внутри тоже все было как обычно.
– Давай, – разрешил я, усаживаясь на жалобно скрипнувшей плетеной коечке.
– Такое дело, Старший… Мои люди не хотят драться с Маххаим. Говорят: мы все погибнем, только ты один и останешься.
– Не понял, – искренне удивился я. – Раньше вы вроде не боялись. Или они забыли, как убивали Маххаим?
– Так то был только один Маххаим. А сейчас их много.
– Ну и что? Нас тоже много. А если к нам присоединятся те, которые сейчас по ту сторону крепости, нас будет намного больше. И у нас арбалеты. Не бойся.
– Я не боюсь, – сказал Боцман. – Но умирать не хочу. И люди тоже не хотят. Они спрашивают: зачем умирать? И зачем отдавать наши деньги тем, что пришел с Маххаим, за то, чтобы они согласились не драться с нами.
– Мы платим им, чтобы они дрались с Маххаим. Вместе с нами.
– Они не будут.
Вот так сюрприз.
– Ты же сказал, что договорился.
– Они передумали.
– Почему?
– Ночью Маххаим приходили к Крепости. Два Маххаим.
Еще один сюрприз.
Я позвал Ласточку. «Маххаим? Ночью?» 
«Ходили рядом , – сообщила Ласточка. – Один и один. В трех прыжках. Ближе – нет ».
Что ж, уже легче. По крайней мере стража их зафиксировала. Но поднимать тревогу Ласточке было лень. Она прикинула степень опасности и решила: пусть погуляют.
– Я знаю об этом, – спокойно ответил я Боцману. – Они были неопасны.
– Почему ты их не убил?
– Я же сказал: они были неопасны.
– Раньше ты их убивал.
– Убивал и буду убивать, – пообещал я.
– Это хорошо, – одобрил Боцман. – Ты убьешь их всех. Сам. Ты и твои клыкастые друзья.
– Не получится, – разочаровал я его. – В одиночку мне не справиться.
– Ты боишься?
– Боюсь, если Маххаим меня убьют, вы все погибнете.
– Нет, – очень серьезно покачал головой Боцман. – Не все. Женщин убивать не будут. Нас – тоже не убьют. Маххаим не станут убивать, если мы пообещаем не нарушать законы. Они убьют немного детей, вот и все. Почти все дети – нам чужие. Пусть убивают.
Ничего себе логика!
– Этого не будет! – жестко произнес я, уперев взгляд в зрачки бывшего пирата. – Мы все будем драться. И уничтожим Маххаим. Всех. И все их богатства поделим. И ты станешь самым сильным человеком в этом мире.
– Я и так самый сильный человек, – спокойно ответил Боцман. – Сильнее меня только ты.
– И Маххаим, – усмехнулся я.
– Маххаим – не люди.
– Ладно, – мне надоело спорить. – Если наши новые союзники ненадежны, мы не будем впускать их в Крепость. И денег им давать тоже не будем. Сами справимся. Такой путь тебя устраивает?
– Меня устроит, если ты сам убьешь всех Маххаим.
Опять двадцать пять.
– Давай, Хасса, обсудим это позже, – предложил я. – Сейчас я хочу искупаться и позавтракать.
– Хорошо, – согласился Боцман.

После завтрака я прошелся по Крепости, проверил посты. Наши противники‑люди держались на почтительном расстоянии. «Гвардейцы» бдили на стенах. Оружие и орудия – наготове.
Я направился к кузнице. Это было самое серьезное сооружение в Крепости. Крепкий сруб, увенчанный полутораметровой трубой.
Дым из трубы не шел. Как это понимать? Кузнецы решили взять выходной? Ничего, сейчас я их взбодрю.
Я решительно вошел в кузницу.
Точно, печь не горела. Внутри вообще никого не было. Я попробовал кладку горна – чуть теплая. Огонь сегодня даже не разжигали.
За спиной раздались шаги. Я развернулся, готовый устроить бездельникам взбучку.
Но это были не мастеровые. В кузницу входили «десятиноги». Во главе с Боцманом. С арбалетами.
Я не сразу понял, что происходит. Не ожидал. Привык считать этих парней своими и упустил момент, когда можно было выскочить из кузницы.
Дверь захлопнулась, и поперечный брус лег в пазы. Точно такой же брус, которым запирались ворота нашей крепости, только поменьше. Раньше этого бруса не было. Его приладили этой ночью. Специально для меня. Специально, чтобы я не удрал. И чтобы разобраться со мной без участия моих зверей. Да, эти люди быстро учатся и неплохо соображают.
«Нет!» – мысленно остановил я Лакомку, готовую броситься ко мне на помощь.
Могучий пират спланировал все отлично. Попасть внутрь ей и Мишке будет непросто. Мишка мог бы, пожалуй, проломить стену. Но на это ему потребуется несколько секунд, а за это время его нашпигуют болтами. У моих бывших «гвардейцев» мощные арбалеты. На ящера. Мишкина природная броня не спасет.
– Как это понимать? – поинтересовался я.
– Ты больше не старший, – сообщил мне Боцман. – Старший – я.
– Уверен? – Я сосредоточился и попытался сгенерировать «волну Пана». На людей она тоже действует, хотя, чем выше интеллект, тем эффект слабее. «Десятиноги» занервничали, но Боцман был невозмутим, и они тоже успокоились. Неудивительно. Я сам учил их противостоять куда более мощным импульсам Маххаим.
Но у меня была шашка. Еще бы как‑то сбить прицел стрелкам…
– Положи оружие, Владимир, – спокойно и почти дружелюбно пробасил Боцман. – Не хочу тебя убивать. Ты принес мне удачу и богатство. Положи оружие – и я тебя отпущу.
У него в руках не было арбалета, но стоял он правильно. Так, чтобы не перекрывать сектора стрельбы своим «десятиногам». Разумеется, своим, а не моим. Глупостью было полагать, что эти разбойники преданы мне, а не собственному вожаку. Именно «десятиноги», восемь старательно обученных мною стрелков, держали меня под прицелом. Остальные «гвардейцы» через окна контролировали подступы к кузнице. Готовились встретить Лакомку и Мишку, если те бросятся ко мне на помощь.
– Думаешь, я тебе поверю? – бросил я. – После твоего предательства. Ты поклялся мне в преданности. Ты признал меня старшим – и предал.
Я пытался вызвать в себе гнев. Хорошо управляемый гнев – мощное психологическое оружие.
– Я – свободный человек! – с достоинством произнес пират. – Я признал тебя старшим, а теперь – старший я сам. Того, что у меня есть, хватит и мне, и моим братьям на всю жизнь. Маххаим оказались сильнее, чем ты. Ты сам сказал, что не сможешь с ними справиться.
– Да, – согласился я. – Мне нужна ваша помощь. Но ведь деньги Маххаим тоже достанутся вам.
– Они сами готовы дать нам деньги, – огорошил меня Боцман. – Просто так, без драки. Никто из нас не погибнет. Ты хотел, чтобы мы отдали деньги аниф, – укорил меня Боцман, – а Маххаим готовы сами заплатить. Я сказал, что ночью двое Маххаим подходили к Крепости. Но я не сказал тебе, что говорил с ними. В голове. Как говорят вожаки черных людей, – в голосе Боцмана зазвучала гордость. – Маххаим попросили – я не отказал. Мы не будем драться. Еще они хотят тебя – живым. Дадут много денег. Я обещал. Мои братья со мной согласны!
Дружный хор моей бывшей «гвардии» поддержал Боцмана.
– Не сопротивляйся, – попросил бывший пират. – Мы не хотим плохого. Пусть всем будет хорошо. Ты будешь жив, а мы получим деньги. Верно, люди?
Люди вразнобой подтвердили: всё верно. Они тоже не питают ко мне неприязни. И всадят в меня арбалетные болты, только если не пожелаю сдаться.
– А хочешь, мы тебя вообще отпустим? – вдруг предложил Боцман. – Ты только оружие оставь – и иди куда хочешь!
Щедрое предложение. Но – сомнительное. Черта лысого он меня отпустит. По роже видно.
Интересно, что происходит в Крепости? Надо полагать, предатели уже открыли ворота?
Ни малейших чувств эта мысль у меня не вызвала. Моим чувствам было все равно. Они были спрятаны слишком глубоко в том коконе, который накрутил на мою душу здешний мир.
Я «прислушался»…
Если враги и вошли в Крепость, то – только люди. Маххаим в непосредственной близости я не чуял . Что‑то такое улавливалось , но достаточно далеко. Боятся, твари. Меня боятся.
Можно ли это использовать? Убедить Боцмана, что твари боятся меня больше, чем я их?
Не уверен. Факты показывают, что логика аборигенов мне не очень понятна. А вот то, что в финансовом плане у Маххаим все преимущества, – это очевидно. Деньги, которые сейчас со мной, – незначительная часть всей нашей добычи. Остальное уже у Боцмана. Следовательно, подкупить я его не могу. А Твари – могут. Собственно, они уже его подкупили.
Пока я размышлял, Боцман терпеливо ждал моего решения. Ему торопиться было некуда. Справа от меня был горн, в который не спрячешься, слева и позади – стены. Щель, в которой я оказался из‑за собственной беспечности, была слишком мала, чтобы увернуться от арбалетных болтов, выпущенных практически в упор. Мой шанс на спасение был исчезающе мал. Вдобавок, чтобы спастись, мне пришлось бы убивать. А после первого же убийства – «откат»… Или «отката» не будет? Вполне возможно. Очень вероятно, что истоку моей новой Силы наплевать на заповедь «Не убий!».
Узнать это можно только практически. Хотя, скорее всего, меня самого убьют намного раньше…
– Что ж, Хасса, твои слова звучат убедительно, – со вздохом произнес я, вкладывая шашку в ножны и отстегивая их от пояса. – На, возьми! Только помни: ты обещал меня отпустить!
Купится или нет?
Обманутый моим смиренным видом, Боцман – купился!
Шагнул ко мне и протянул руку за оружием. Конечно, он был начеку… Но – недостаточно. Потому что оказался между мной и арбалетчиками. Что и требовалось. Едва Боцман взялся за ножны, я резким движением выдернул шашку. И воткнул ее между ребер моего недавнего соратника!
Критический момент…
– Ты же… Не убиваешь… людей… – прохрипел Боцман.
Надо же какой наблюдательный! То‑то он был так спокоен.
– Извини, – сказал я. – Иногда приходится.
Боцман хотел сказать еще что‑то, но внутри у него булькнуло, струйка крови вытекла изо рта, и мой бывший верный помощник умер.
Если сейчас меня скрутит, то всё кончится. Нашпигуют болтами – и всё. Больше у колонистов не останется никаких надежд.
Отката не было. Хотя что‑то во мне изменилось.
Осмыслить, что именно, я не успел.
Как хорошо все‑таки, что Большой Хасса действительно большой. Вернее, был таким большим.
Все восемь болтов воткнулись в тело Боцмана. Некоторые даже пробили его насквозь, но не навылет. Все‑таки маловато у «десятиногов» боевого опыта. Опытные не стали бы стрелять все сразу.
Спасибо тебе, кузнец Игорь Пунченко! Ничего лучше твоей шашки в данной ситуации я и пожелать не могу. Разве что самурайский меч…
Восьмерых «десятиногов» я положил в четыре хлёста. Они даже не успели подумать о защите. Да какая там защита! Неуклюжие разряженные арбалеты – против порхающего клинка? Смешно!
Остальные «гвардейцы» (их оставалось девятеро) повели себя по‑разному. Шестеро – неправильно. То есть попытались меня подстрелить. Трое – вполне разумно. Побросали арбалеты и подняли руки. Этих я не убил. Вышиб ногой брус из петель и вытолкал их во двор впереди себя.
Напрасная предосторожность. Во дворе были друзья. Мишка и Лакомка. Они бросились ко мне на помощь, едва я начал действовать. Несмотря на мой приказ. Впрочем, я сам на их месте поступил бы так же.
Порадоваться победе я не успел.
Чудовищный рев ящера ударил по ушам.
Маххаим!!!
Их было множество! Десятки!
Проклятие! Никаких шансов. Я вспомнил детские косточки на капище оборотней и зарычал от ярости. Проклятые предатели! Если бы я мог – убил бы всех. Теперь все колонисты, женщины, дети – окажутся во власти тварей. И я ничего, совершенно ничего не могу сделать! Только погибнуть вместе с ними.
Плотина холодного равнодушия, которую воздвигла в моей душе эта планета, дала трещину. Чувства захлестнули меня, на мгновение лишив возможности внятно мыслить.
Я уже был готов остаться и принять бой. И с честью погибнуть, защищая доверившихся мне беспомощных людей…
Но Мишка вовремя толкнул меня плечом, и я вспомнил, кого мне следует спасать в первую очередь. И я взял себя в руки.
Первым делом я подумал о Говоркове. Его бы я, пожалуй, мог попробовать спасти. Но мне его не убедить. Он не оставит женщин. Предпочтет более легкий выход. Смерть.
Так что искать его я не буду. Да и некогда.
Очень удачно, что кузница примыкает к той стороне Крепости, которая обращена к реке. И здесь есть малые ворота.
Не раздумывая, я бросился к ним.
Ворота охраняли четверо «гвардейцев». То есть охраняли до бунта. Сейчас они с шутками‑прибаутками впускали вовнутрь развеселую компанию «стражей порядка» – ребятишек с копьями и топориками.
Наше появление стало для них неприятным сюрпризом. А вот нас ждал сюрприз приятный: ни Маххаим, ни ящеров поблизости не оказалось. «Гвардейцев» снес таранный бросок Мишки. «Стражи порядка» успели увернуться, но были достаточно глупы, чтобы попытаться своими дурацкими топориками остановить нас с Лакомкой. Вернее, меня, потому что Лакомка двигалась следом. Глупость была наказана. Я очень спешил, потому что всей кожей чувствовал приближение Маххаим. Многих Маххаим. Никаких шансов устоять. Твари задавили бы меня одной только массой. Единственное спасение – оторваться от оборотней минимум на километр.
Мы с ходу бросились в реку. У меня не осталось Силы, чтобы сгенерировать «волну Пана», но лучше уж крокодилы, чем Маххаим.
Со стен Крепости нам вдогонку прилетело несколько стрел, но – мимо. Крокодилы решили с нами не связываться. Наверное, наше поведение показалось им нетипичным для дичи. Через пару минут – раньше, чем на берегу появился первый динозавр и, соответственно, первый Маххаим, – мы уже нырнули в заросли на той стороне реки.
Вот так, бесславно, я проиграл свою великую битву за власть над «неправильной» планетой.

Глава сорок четвертая
Мертвый город

Мы остановились, когда вернулась Марфа и «сообщила», что все Маххаим и ящеры, перебравшиеся через реку вслед за нами, в полном составе вернулись обратно к Крепости. Марфа считала не так, как люди (для нее десять цыплят были не десятью условными единицами, а именно десятью разными цыплятами), а зрительная память у птички великолепная, так что я мог не сомневаться, что в суматохе какая‑то из тварей осталась незамеченной.
Почему оборотни вернулись – это вопрос. Выследить нас было бы нетрудно: там, где Мишка проламывался сквозь заросли, оставалась «просека» в метр шириной.
Но ломать голову, почему твари прекратили погоню, можно и не на бегу. К этому времени мы уже забрались в джунгли километров на десять. Я счел дистанцию достаточной, с облегчением объявил привал и отправил Лакомку на охоту. Нам всем следовало подкрепиться. Особенно Мишке, который, поработав «путепрокладчиком» больше двух часов, сразу повалился на землю, раскинув лапы и на полметра высунув язык.
Я уселся на травку и задумался.
Можно ли было предвидеть, что аборигены меня предадут? Наверняка можно. Знал ли я, что Боцман – жадная сволочь? Знал. Знал ли я, что он способен к предательству? Само собой. До того, как встать на мою сторону, Хасса играл за команду оборотней. Я предложил ему больший куш – и он стал играть за меня. Вот и всё. А я, дурак, решил, что он решил побороться за права человека. С чего это вдруг? Мало, что ли, он народу покрошил ради примитивной наживы, чертов предатель!
Хотя, почему – предатель? Это я опять – с мерками собственной морали. А у аборигенов мораль другая. Уж я бы мог догадаться. Сам же подпал под влияние здешнего мира, стал его частью. Устоявшиеся правила и холодный расчет. Нет здесь таких понятий, как честь и совесть. Или – есть? Взять хотя бы Меченую Рыбу. Ведь предупредил меня об опасности, хотя никакой выгоды от этого не получил. Значит, всё не так однозначно? Или исключение лишь подтверждает правило?
Так или иначе, но накопленная личная Сила почти иссякла, а о связи с Высшим, после сегодняшних убийств, можно забыть надолго. Хорошо хоть остатков Силы хватало, чтобы кое‑как вникать в своих зверей (особенно хорошо я понимал Лакомку), но, выскочи на меня сейчас динозавр, вряд ли я сумел бы его отогнать .
Что ж, могло быть и хуже. Например, я мог попасть в лапы Маххаим. Лучший вариант в этом случае – это быстрая смерть. И для меня, и для моих зверушек.
Да нет, всё не так уж плохо. Мои земляки опять попали в плен, это верно. Но до моего появления их положение было не лучше. Или – лучше? Смотря как ими распорядятся Маххаим. Если раздадут людям, тогда ничего. А если – нет? Не дай бог! Особенно жаль было Михалыча, который был не просто человек, а свой. Одаренный. И он ведь пытался меня предупредить, что Боцману нельзя доверять безоглядно. А я, самоуверенный дурак, был уверен, что побитый когда‑то пират больше не рискнет выступить против меня. Мне было очень стыдно. И страшно. Даже то, что ко мне возвращались человеческие чувства, не радовало. Каково теперь будет тем, кого я должен был защитить? Что с ними будет?
Я усилием воли задвинул трагические мысли на задворки сознания. Не страдать надо, а действовать. Вот только – как?

Вернулась Лакомка. Приволокла убитую зверушку килограммов на восемьдесят. Зверушка была очень похожа на помесь шимпанзе и орангутана, но с длинным хвостом, длинными клыками и приличными когтями. Я предпочел бы кабанчика, но отказываться от обезьяны не стал. Тем более что беззащитной эту зверушку назвать было нельзя: с такими‑то зубками. Вряд ли это был чистый хищник: пожирателями мяса Лакомка брезговала.
Мы перекусили. Львиную, вернее, медвежью долю употребил Мишка, но и нам с Марфой хватило. Лакомка есть не стала. Надо полагать, перекусила чем‑то еще.
После обеда Лакомка предложила мне прогуляться. Я предпочел бы немного поспать, но моя киска была настойчива. Я согласился.
И не пожалел. Увиденное стоило того, чтобы пожертвовать сном.
Лакомка нашла мне дорогу. Заметить ее было непросто. Чтобы добраться до основы, потребовалось прорыть канавку в четверть метра глубиной. Только тогда показались знакомые каменные плиты, которыми был вымощен путь вдоль «главной» реки.
Догадаться о том, что под слоем дерна и опавших листьев прячется заброшенная дорога, было невозможно. К раскопкам меня подтолкнули остатки моста через довольно глубокий овраг. Две небольшие каменные башенки, тоже густо заросшие и опознаваемые как творение человеческих рук лишь с расстояния нескольких шагов. Изъеденные окисью толстые бронзовые цепи были неразличимы в листве, но тоже сохранились неплохо. Зато сам мост (он, вероятно, был подвесным) исчез без следа. Может, унесло водой (не исключено, что хилый ручеек, струившийся по дну оврага, был когда‑то рекой), может, просто развалился от времени.
Заброшенная дорога в дремучем лесу… Хорошая мощеная дорога шириной три с четвертью метра. Тайна загадочных строителей могла оказаться где‑то рядом. Тайна, которая не давала мне покоя: никто из аборигенов понятия не имел, откуда взялись дороги. Местные полагали, что дороги были всегда и образовались сами. Примерно как камни в реке.
– Пошли‑ка, девочка моя, прогуляемся, – предложил я Лакомке.
Такая хорошая дорога непременно должна куда‑нибудь привести.
Лакомка недовольно рыкнула. Она предпочитала, чтобы рядом был Мишка. Здесь дикие джунгли, а не городской парк. Я потеребил кисточку львиного хвоста и согласился:
– Ты права. Разделяться не следует. Давай позовем наших.

Кто‑то может упрекнуть меня в том, что я забыл о захваченных колонистах ради удовлетворения собственного любопытства. Но это не так. О своих попавших в беду земляках я не забывал ни на минуту. Просто я чувствовал, что вплотную подобрался к одной из тайн «неправильной планеты». Знание же было оружием, которым не стоило пренебрегать. Особенно в той партизанской войне, которую мне вскоре придется вести.
Словом, я решил проверить, куда ведет заброшенный путь.
Теперь, когда я знал, что искать, обнаружить следы бывшего тракта было нетрудно. Тем более что был он прямым, как стрела. Прикинув возраст немногих деревьев, выросших на нем, я решил, что он заброшен не менее двух веков назад. Впрочем, я мог и ошибаться, поскольку понятия не имел, каков возраст здешних исполинов.
И вот мы вновь двигались через джунгли вчетвером. Как несколько месяцев назад. Мишка неторопливо трусил впереди, подминая молодую поросль, которая была ему – что мне трава. На спине у него восседала Марфа, хриплым воплем отмечая каждую ветку, заставляющую ее вжиматься в густую Мишкину шерсть. За Мишкой рысцой поспевал я, а за мной, то догоняя, то отставая, – Лакомка. Лес затихал при нашем приближении и вновь оживал за нашими спинами.
Этот лес мне нравился. Он чем‑то напоминал бескрайние таежные чащи Центральной Сибири: прямые неохватные колонны хвойных исполинов окружали Школу Одаренных, где я вырос. Образ детства – высоченные разлапистые кедры с лохматыми вершинам, отражающиеся в синем, как лазурь, озере.
Озеро было и здесь. Бескрайнее, как море. Прозрачное, как небо. Озеро, деревья и песчаные холмы, будто гигантские черепахи, уснувшие тысячу лет назад в тихой лесной долине.
Сначала я не понял, что это за холмы. Меня обманули округлые очертания. Только когда Мишка мощными ударами лап сорвал нашлепки дерна и разметал крупный чистый песок, обнажив такую же белую каменную кладку, я понял, что заброшенная дорога привела‑таки меня к ее строителям. Вернее, к месту, где они когда‑то жили. Мертвая дорога к мертвому городу.
Мишка между тем продолжал свой труд с упорством и эффективностью небольшого экскаватора. Минут через десять мощные когти скребнули по твердому, тяжелая лапа хряпнула разок, сокрушив мумифицированное дерево, песок с шуршанием осыпался внутрь, и я увидел округлый дверной проем, из которого пахнуло сухой пылью древности.
Первой, решительно отпихнув меня в сторону, внутрь проскользнула Лакомка. Пронзительный писк какого‑то придавленного грызуна и короткий приглашающий рык. Опасности нет.
Мишка несколькими широкими взмахами лап счистил с арки ошметки дверей и не без труда протиснулся внутрь.
– Охраняй! – велел я Марфе и шагнул в темноту.

* * *

Внутренность круглого дома сохранилась неплохо. Для пары‑тройки веков. Уцелела «мебель» и утварь. И бронзовое копье с метровой длины древком можно было хоть сейчас пускать в дело. Пахло тленом, но ничего не сгнило. Даже остатки почерневшей мумифицированной плоти на разбросанных по полу костях. Людей (а кости были человеческими) буквально разорвали на части. Мужчин, женщин, детей… Многие кости были разгрызены, почти на всех – следы зубов… Как будто я оказался в логове льва. Или в пещере первобытных охотников‑каннибалов.
Мишка недовольно фыркнул и пихнул меня головой: «Пошли отсюда!»
Ему здесь не нравилось. Мне – тоже. Но я уходить не торопился. Тот, кто построил этот круглый дом, определенно находился на более высокой ступени технического прогресса, чем обитатели плетеных хижин. Стены из мягкого известняка, покрытые деревянными панелями. На панелях – резьба. Какие‑то знаки. Возможно, письмена. Когда‑то дом был поделен на части деревянными ширмами (стремление к уединению – тоже признак развитой цивилизации), обломки которых сейчас валялись на полу, вперемешку с костями, осколками горшков, медной посудой, оружием… Обитатели дома отчаянно сопротивлялись… Видимо, безуспешно, потому что все кости были человеческими.
Я вытащил из‑под обломков небольшой бронзовый топорик. Под легким налетом патины – твердая качественная бронза. Кромка до сих пор острая. На ней – запекшееся пятнышко с налипшими шерстинками. Хозяин топорика все‑таки достал врага… Но вряд ли спасся.

Я выбрался наружу и полной грудью вдохнул свежий лесной воздух.
Да, я нашел их. Тех, кто строил дороги и мосты.
Взобравшись на вершину дома‑кладбища, я огляделся. Что ж, теперь, когда я знал, что искать, я увидел уже не гряды холмов, а покинутый город. Я различал улицы и площади, какие‑то углубления (может, фонтаны или пруды?), выступы уходящих в озеро причалов, круглую воронку метров пятьдесят в диаметре, расположенную ближе к окраине (Цирк? Театр?), холм больших размеров – рядом с «площадью» в центре города (какое‑то общественное здание?) и… Ну ничего себе! Посередине площади, под слоем песка угадывалась человеческая фигура. Если бы я не смотрел сверху, мог бы и не разглядеть, что это. Так, небольшой песчаный холмик метра четыре длиной и метра полтора высотой, заросший зелеными плетями ползуна.
Ну‑ка, ну‑ка!
На какое‑то время я забыл обо всем. Мы, в две руки и в восемь лап, расчищали фигуру от песка и растительности.
Как я и предполагал, это была статуя. Мне не терпелось увидеть, каков был истинный облик обитателей города, но, когда Мишка ободрал растительность с головы колосса, я понял, что передо мной не человек.
Статуя прекрасно сохранилась, лишь поверхность покрылась патиной. И сразу было видно, что творил ее настоящий мастер. Крупная голова была выплавлена (или выточена) с достойным похвалы реализмом. И лицо было очень, очень выразительно. Я сразу вспомнил идолов в поселке Маххаим, потому что бронзовый великан тоже пребывал в состоянии гнева. Грозный оскал демонстрировал изрядные клыки.
Да уж, этот колосс был куда больше похож на Маххаим (в двуногой ипостаси), чем на человека. Те же выдвинутые вперед челюсти, клыки… Но глаза – намного крупнее, нос не курносый, а длинный и прямой, причем переносица начиналась где‑то в нижней трети лба. Два глаза, довольно большие, широко расставленные, суженные, прищуренные (гигант сердился), были почти человеческими, однако посередине выпуклого лба, сразу над гребнем переносицы, имелся еще один глаз: широко распахнутый, очень выразительный, с крупным красным камнем посередине. Да, колосс походил на Маххаим, но был намного более выразителен. И даже я бы сказал: его облик был более утонченным… И очень красивым. Нечеловечески красивым.
Я рассматривал его так долго, что мои звери заскучали и устроили легкую потасовку.
Я очнулся и велел продолжать расчистку. Очень хотелось посмотреть на колосса целиком.
Да, скульпторы в погибшем городе были незаурядными. И меня не покидало ощущение, что ваяли гиганта с натуры. Уж очень тонко были выполнены детали.
В отличие от Маххаим, на голове колосса не было даже намека на волосяной покров: голый гладкий череп. Еще я отметил несоразмерно длинные тонкие конечности и очень длинные пальцы с «лишними» фалангами, но с вполне человеческими ногтями.
А потом Мишка раскопал еще один холм по соседству, и я на некоторое время даже забыл о великолепной статуе.
Мишкина находка была ужасна.
Это были черепа. Сотни человеческих черепов с одинаковыми отверстиями в основании. Точно так же были изуродованы черепа Маххаим, которые я видел в доме‑идоле. И такие же царапины внутри черепов. Кто‑то отрезал эти головы и через расширенную дырку внизу выскреб мозг.
Я ошибся. Черепов оказались не сотни – тысячи. Здоровенная яма в несколько метров глубиной была заполнена доверху.
Проклятые твари!

Я думал, что черепа – работа Маххаим. К сожалению, я ошибся.

Самое большое сооружение в городе стояло рядом с площадью. Высотой оно немногим превосходило остальные здания, но было в несколько раз шире. Проникнуть в него не составило труда. Когда мы это сделали, то оказалось, что размеры сооружения значительно больше, потому что три яруса его были под землей.
Думаю, это был местный храм. Или магическая лаборатория. Трудно сказать. Одно было несомненно: несколько веков (а может, тысячелетий) назад здесь определенно жили люди. Такие, как я. Такие, как Меченая Рыба и «десятиноги». И люди эти достигли немалых успехов в развитии технологий.
Но я очень рад, что мне не пришлось встретиться с теми, кто когда‑то населял эти круглые здания.
В сравнении с этими «гуманоидами» даже покойный Боцман и его пираты показались бы образами добродетели.
Я видел фрески‑картинки (они отлично сохранились), я видел предметы культа, я видел письмена… Да, у них были письмена – простенькие и вполне угадываемые иероглифы… Я научился их понимать после двухчасового созерцания .
Они многого достигли, здешние цивилизованные люди.
Например, они ходили через море на Континент Динозавров. Это я знал абсолютно точно, потому что на нижнем этаже «святилища» имелась просторная клетка, внутри которой я нашел пару ссохшихся трупов – в окружении обглоданных человеческих костей. А чтобы у меня не оставалось сомнений в том, что это не просто зверинец, вдоль стены, в нишах, выдолбленных в мягком песчанике, лежали отлично сохранившиеся мумии тех самых квазиразумных зеленоголовых тварей, с которыми у меня вышла стычка на Земле Динозавров.
Вряд ли я когда‑нибудь узнаю, для чего этим извращенцам понадобились зеленоголовые… Да и вряд ли захочу узнать. Пусть этим занимаются палеонтологи… Если когда‑нибудь на планете появится нормальная человеческая колония. В чем лично я очень сомневаюсь. Мне вполне хватило и тех «картинок», которые я видел наверху.

* * *

Мы провели в Мертвом городе одиннадцать дней.
Я досконально изучил отвратительный «храм». Раскопал еще несколько домов (мало чем отличавшихся от первого), обнаружил нечто вроде судоверфи, каменоломню, плавильные печи и медный рудник открытого типа. Я исследовал «театр», у которого оказалась поворачивающаяся «сцена», и отрыл что‑то вроде школы на открытом воздухе. Я сделал такой вывод потому, что эти ряды каменных скамеечек были маловаты для взрослого.
Но главным предметом исследования был все‑таки «храм». И фрески. Лишь немногие из них иллюстрировали бытовые сценки. Большинство носили сакральный характер. Вероятно. Зато никаких сомнений в том, кто убивал людей, отрезал головы и выедал мозг, не осталось. Это были такие же люди. По крайней мере – внешне. Всё было запечатлено постадийно и подетально. Возможно, это была инструкция для местных жрецов‑палачей.
На многих картинках присутствовал уже известный мне колосс. Правда, на фресках он был заметно меньше размером – метра два с половиной, если считать, что художники соблюли пропорции.
По косвенным признакам можно было понять, что именно ради чудовищного красавца служители страшного культа истязали и убивали людей. Судя по тем же признакам, именно убийцы и палачи правили здешним народом. А злодейства свои они творили не просто так, а с какой‑то вполне определенной целью.
Подключив фантазию (мои способности Логика‑Интуитива пасовали перед такой изощренной и массовой жестокостью), на основании ряда картинок я предположил, что жрецы считали: когда‑то колосс был живым. Потом то ли помер, то ли просто окаменел. А хотелось бы, чтоб снова ожил.
Рядом с поверженным гигантом я тоже провел немало времени. Теперь я не сомневался, что у бронзовой статуи имелся живой прототип. Пытался промыслить , кто он и откуда. И как связан с Маххаим. Но ответов не получил. Вероятно, потому, что не знал, как правильно сформулировать и промыслить сами вопросы.
Не оставляло ощущение, что облик трехглазого гиганта мне знаком. Может, я прозревал его в медитациях?
Вполне возможно. Если в безднах Вселенной существуют демоны, то их облик вполне может быть таким.
Старый священник на Земле‑Исходной, помнится, любил говорить о демонах. Правда, у его демонов были крылья, а не глаз на лбу. Но, кажется, клыки тоже имелись. И хвост. Есть ли хвост у бронзового колосса, я не знал. Перевернуть такую махину даже Мишке не под силу. Еще старик говорил, что демоны не могут попасть в наш мир, если их не позовут сами люди. Я воспринимал его истории как сказки. Я знал о существовании Зла (все Одаренные знали и относились к этому очень серьезно), но предположение о том, что у Зла может быть хвост, казалось смешным.
Сейчас мне было совсем не смешно. И будь у меня хотя бы месяц, я непременно постарался бы перевернуть статую и поглядеть, как у нее обстоят дела с рудиментарным отростком. Кстати, об отростках. Гениталии у бронзового гиганта присутствовали и внешне походили на тот отросток, который демонстрировал мне перед смертью пленный оборотень… У которого, кстати, хвост наличествовал.

Я покидал этот город, мягко говоря, в смятенных чувствах. Я получил ответ на некоторые вопросы. Однако новых вопросов появилось куда больше. Но оставаться и искать на них ответы я не собирался. Я увидел достаточно. И меня ничуть не огорчило то, что этот жуткий город не умер от старости. Город, несомненно, пал. Множество целых и фрагментированных скелетов внутри домов и на занесенных песком улицах. Тысячи костей – в проклятом «святилище». Проломленные грудные клетки мужских костяков, проломленные детские черепа… Не хотелось даже и думать о том, что здесь произошло.
И везде наличествовали следы тех, кто убивал. Следов было множество. На костях, на предметах утвари и на глиняном полу. Такие следы могла бы оставить моя Лакомка. Следы когтей и клыков.
Возможно, это были Маххаим. А может быть, родичи зеленоголовых… Или кто‑то третий.
У меня не было ни времени, ни желания устанавливать истину.
Теперь я точно знал, что рассчитывать на чью‑либо помощь – бессмысленно. Слабая надежда на некое человеческое государство «дорожных строителей» развеялась.
Надо решить, что делать дальше.
Кто я в первую очередь – Спасатель или Разведчик?
Если я Спасатель, то мне следовало сделать еще одну попытку выручить своих земляков. Хотя бы некоторых.
Я понимал, что один в поле не воин. Но попробовать‑то можно.
Если я Разведчик, то о несчастных колонистах следует забыть. Уйти на север, потеряться в лесах и терпеливо ждать, пока восстановятся мои способности. Пусть не для Ухода. Пусть только для того, чтобы связаться со Слушающими в Центральной Сибири. Информация, которой я теперь обладал, бесценна.
Вот только у меня не было уверенности, что мой Дар – вернется. Если даже Пророк за два года не сумел восстановить связь с Высшим…
Не успешней ли будет, рискуя жизнью, убивать Маххаим. Да, Сила, которая приходит ко мне после их смерти, неправильная Сила. Страшная, разрушающая душу… Но вдруг ее хватит, чтобы совершить Исход?
«Тогда – берегитесь, твари! – мстительно думал я. – Освоенных Земель – сотни. На этих Землях несколько тысяч Пророков. И десятки тысяч Мастеров Исхода. Если хотя бы десятая часть их придет сюда – мы сотрем оборотней в порошок».
Мечты мечтами, а решение я принял именно такое. Двигаться обратно. На юг. Скрытно. Осторожно. И по пути постараться выяснить, что стало с колонистами. Выяснив, предпринять следующий шаг – подобраться поближе к Маххаим. А там, с Божьей помощью, как‑нибудь… Бывало в моей жизни и похуже. Наверное…

Глава сорок пятая
Печальные вести

Захватчики не стали разрушать нашу деревянную Крепость. Вымели всё подчистую и ушли. Засаду тоже не оставили. То ли не сообразили, то ли решили, что я сюда больше не вернусь. Тем не менее я предпринял все необходимые меры предосторожности. Разведка с воздуха (Марфа), разведка с земли (Лакомка), наземное прикрытие (Мишка).
Ничего. Пусто. Но по косвенным признакам можно было судить, что я был единственным, кто оказал сопротивление. Следы крови были только в кузнице.
Мишка обнюхал всё вокруг, мы посовещались и примерно прикинули общее количество Маххаим и ящеров. Результат получился внушительный. Никак не меньше пятидесяти оборотней явились сюда по мою душу. И примерно столько же динозавров различных размеров. Может, и хорошо, что Боцман оказался предателем. Перед таким количеством монстров и их живой «техники» мы бы не устояли.
Дольше необходимого я в павшей крепости не задержался. Бодрой рысью, прямо по дороге (грунтовой, нами же и проложенной), мы двинулись на юг.
В поселок я заходить не стал. Устроил засаду на дороге и час спустя взял отличного «языка». Одного из своих бывших «гвардейцев».
Он был с двумя дружками, которых я не знал. Но это их не спасло. На глазах у потеющего от ужаса «гвардейца» их разорвала Лакомка. По собственному почину. Но я ее удерживать не стал. В какой‑то момент я перестал воспринимать аборигенов как людей. Они были всего лишь препятствием или подспорьем в достижении цели. За каждую из женщин‑колонисток я задавил бы сотню здешних мужиков. Плевать, что они действовали в соответствии со своим законом. У меня‑то закон другой. Кто мне не друг – тот враг. И попробуйте меня остановить.
Именно поэтому в Школе меня прозвали Гризли. Генетический предок моего Мишки мог сутками преследовать карибу в своих Скалистых горах, но рано или поздно оленю приходил конец.
«Гвардеец» очень надеялся, что оставлю его в живых. Пел, как канарейка.
Новости были скверные. Проклятые Маххаим опять убили часть детишек. Всех, кого не приняли под свое покровительство местные. Остальных отдали «папашам».
Моих земляков собрали в кучу и под охраной ящеров и пришлых мужчин погнали на юг. Некоторые из союзников Маххаим попробовали предъявить на женщин права. Их не стали слушать.
В утешение предателям досталось наше имущество. Только вещи. Все «деньги» тоже забрали Маххаим. «Гвардеец» жалел об этом даже сейчас, когда его жизнь висела на волоске. Обманули их оборотни. Вернее, обманули их надежды. Маххаим, как выяснилось, никому ничего не обещали. Только Боцману, которого я убил и тем самым освободил Маххаим от обязательств.
Еще у «гвардейцев» забрали арбалеты. Забрали и сожгли тут же, под стенами. Вот это я понимал. Оборотни не желали оставлять своему «стаду» такое опасное оружие.
Интересно все‑таки, какое отношение Маххаим имеют к тому бронзовому гиганту, которого я нашел в мертвом городе? Может, он – их родоначальник. Как пчелиная матка. Сидит сейчас где‑то в тайном месте и плодит маленьких оборотней. А выпускает наружу только когда подрастут. Никто из здешних людей никогда не видел маленьких Маххаим.
На вопрос, куда увели колонистов, «гвардеец» ответил не слишком уверенно. Сам он не бывал дальше водопада. Но знающие люди говорили, что главное обиталище Маххаим – та самая гора, у подножия которой большая ярмарка. Как интересно! Выходит, я с ходу угодил прямо к логову тварей? Здорово мне повезло! Оцени меня тогда Маххаим по достоинству – и попал бы я как кур во щи.

Глава сорок шестая
Лабиринт смерти

Кзаветной горе мы подошли со стороны джунглей. С этой стороны она не представляла собой ничего необычного. Заросшая по самую макушку возвышенность высотой метров восемьсот. Вулканического происхождения, судя по составляющим ее минералам. Но времена бодрствования этого вулкана давно миновали. Вокруг кипела жизнь. Буйная зелень, полно зверья, съедобные плоды на ветках.
Людей на склоне не наблюдалось. Логично. Умный в гору не пойдет. Тем более, если гору можно обойти по удобной дороге или обогнуть на плавсредстве.
Шум ярмарки сюда почти не доносился. Время от времени моего слуха достигал могучий рев динозавра. Скорее всего, он исходил из глотки одной из матерых особей, стерегущих вход в подземелье.
Именно туда, в подземелье, мне и следовало попасть. Где‑то в одной из подгорных пещер томились мои соотечественники. Вернее, соотечественницы.
Мужчин, по моей информации, уцелело всего четверо. Остальных скорее всего убили Маххаим. Однако я очень надеялся, что Михал Михалыч Говорков – один из четверки выживших. Но точных сведений у меня не было. «Язык», которого я взял вчера, не знал Михаила в лицо.
Он вообще мало что знал, этот «законник», которого я прихватил позапрошлой ночью. Бедный малый так перепугался, что при первой же возможности сиганул прямо в реку. Очень опрометчивый поступок. Местные рептилии особенно активны именно по ночам.
Итак, всех уцелевших колонистов числом около двух сотен увели внутрь горы. Это не было тайной, поскольку грустную процессию видели все посетители ярмарки.
Я представил себе ощущения несчастных женщин, которых вели во тьму мимо ярящихся динозавров, – и меня пробрала дрожь. Лучше умереть от старости, чем уйти в такой Исход, как у них.
Всю ночь и весь вчерашний день мы обследовали гору. Искали подходящую щель для того, чтобы проникнуть внутрь. Нашли водяной поток, вырывающийся из‑под скалы. Нашли не меньше дюжины дырок, но все они были провалами не менее десяти метров высотой. В такую «нору» мог бы спуститься я. В крайнем случае – Лакомка. С Мишкиной помощью. А вот сам Мишка оставался снаружи, что меня категорически не устраивало. С отчаяния я прибег даже к помощи лозы и нашел множество полостей, которые ничуть не приблизили меня к цели.
В конце концов мы вернулись к выходу подземной реки.
Поток воды прорезал глубокую щель в боку горы. И само отверстие было достаточно внушительных размеров. Даже Мишка с запасом «проходил» в каменное горло. Течение было довольно сильным, но тот же Мишка мог бы выгрести…
Я решил рискнуть.
Главное, не застрянь, напутствовал я моего мохнатого друга.
Мишка презрительно фыркнул и аккуратно спрыгнул в поток. Через полминуты мы потеряли его из виду.
Отсутствовал Мишка довольно долго. Больше часа. Я не очень беспокоился, потому что чувствовал, что мой зверь – в порядке.
Наконец в каменном зеве возникла огромная взъерошенная башка, а через несколько секунд и сам ее обладатель выбрался на каменный бережок, отряхнулся, обдав нас потоками воды (Марфа возмущенно заорала), и шумно плюхнулся на теплый валун.
Наш разведчик принес три новости. Две хорошие и одну плохую.
Первая хорошая новость касалась исключительно Мишки. Он поймал несколько рыбин и очень хорошо покушал. Вторая хорошая новость: Мишка добрался до подземного озера, из которого проистекал данный поток. Берега озера были достаточно пологими, а все следы оборотней, которые обнаружил Мишка, – достаточно старыми. К сожалению, была и третья новость, которая сводила на нет позитивный эффект второй. Изрядную часть пути Мишка проделал под водой.
Гены белого медведя сделали из Мишки отменного пловца и ныряльщика. Ему ничего не стоило провести под водой минут пятнадцать–двадцать. И то, что вода была ледяная, его тоже не смущало. Но ни я, ни, тем более, Лакомка на такое способны не были.
Кто, однако, сказал, что мы все должны лезть под гору обязательно через одну дыру?
С помощью Мишки я примерно прикинул местонахождение подземного озера, отыскал ближайшую подходящую щель и спустился по веревке.
Внизу была довольно большая пещера, загроможденная камнями, но вполне проходимая и обладающая аж тремя «отнорками», ведущими примерно в нужную сторону.
Я влез обратно, и совместными усилиями мы с Мишкой спустили вниз Лакомку. Марфу, которая хоть и трусила идти под землю, но оставаться наверху в одиночестве отказалась наотрез, я попросту сбросил вниз. Затем спустился сам. Мишка выбрал веревку и спрятал ее в кустах. Если вдруг нам придется возвращаться этой дорогой, Марфа вполне способна сбросить ее в дыру. Хотя если нам удастся добраться до озера, то можно будет «выйти» и водным путем. Это против потока Мишка выгребался двадцать минут. В обратную сторону вода вынесла его в пятьдесят раз быстрее.

Нюх у Лакомки не такой острый, как у Мишки. Тем не менее она учуяла запах воды в одном из каменных коридоров. Молодец! Я‑то не чуял вообще ничего, кроме вони, которую источала Марфа, восседающая на моем плече. Приходилось полагаться только на осязание и слух. Этого хватало, чтобы следовать за Лакомкой.
Внезапно моя пантера остановилась. Она была встревожена. Я аккуратно ссадил Марфу. Птичка, уловив состояние Лакомки, возражать не стала.
«Что?»
«Кто», – уточнила моя пантера.
Черт! Мои ноздри отчетливо уловили запах большой воды. И специфическую вонь Маххаим. Как неудачно получилось. Хотя могло быть и хуже. Например, если бы сквозняк тянул не в нашу сторону, а наоборот.
«Один», – сообщила мне Ласточка.
Что ж, это приятная новость. Одного Маххаим мы завалим легко. Проблема в том, что убивать тварь нельзя ни в коем случае. Его смерть тут же почувствуют остальные оборотни. И нам конец.
Оставив Марфу в коридоре, мы с Лакомкой осторожно прокрались в выходу.
Итак, это была пещера. Абсолютно темная и довольно обширная, насколько я мог судить по эху падающих водяных капель. Маххаим, судя по всему, находился на берегу озера. Да, точно! Я услышал громкий шлепок по воде, а потом – характерный плюх выброшенной на камни рыбы. Маххаим рыбачил. Надо же! Оказывается, они рыбку кушают.
Точно, кушают. Хруст, чавканье и сырой острый запах рыбьих внутренностей подтвердили мою догадку.
Я услышал, как Лакомка облизнулась. Моя кошечка тоже не отказалась бы от рыбки.
Тварь сожрала добычу и шумно полакала воду.
Что дальше? Может, оборотень уберется?
Нет, похоже, одной рыбки ему мало. Маххаим остался на берегу.
Та‑ак! Я услышал легкий плеск метрах в ста от нас. Дальний конец озера… Нет, это была не рыба. Это плыл Мишка.
«Оборотень!!!» – мы с Лакомкой подали мысленный сигнал одновременно.
Оставалось надеяться, что Мишка его уловил.
Еще один всплеск – вдвое ближе.
Оборотень замер. Даже дышать перестал. Сейчас…
Нет, Мишка у нас все‑таки молодец!
Полутонная громадина выметнулась из воды, сцапала Маххаим, как Мишкин генетический предок – тюленя, и тут же ушла под воду.
Я приготовился к выплеску темной Силы…
Выплеска не было.
Прошло уже минут пять, когда Мишка снова всплыл.
Только Мишка. Мы с Лакомкой кинулись к озеру.
Мишка шумно обрадовался.
«Оборотень?»
«Там» – и образ глубины.
Мишка его притопил.
Что ж, понятно, почему нет выплеска. Даже захлебнувшегося человека, если его вытащить достаточно быстро, можно откачать. Хочется верить, что оборотень протянет подольше. А если он окажется достаточно живучим, чтобы выбраться на сушу, – тоже не страшно. Нас он не видел, а Мишка… Мало ли какая хищная тварь может обитать в речке. К примеру, гигантский крокодил. А что не съел сразу, так у крокодилов в обычае дать пище чуток подгнить. Им это полезно для пищеварения.
Я вернулся, забрал Марфу и с удовольствием взгромоздил ее на Мишку. Летать в темноте лысая птичка не умеет. Чай, не какая‑нибудь летучая мышь, а благородная стерва. То есть стервятница.
Под горой обнаружился настоящий лабиринт. Множество ходов, сходящихся, расходящихся, переплетающихся. Высоченные залы, многоярусные галереи… Сталактиты и сталагмиты… Очень естественный спелеологический интерьер. Однако у меня возникло устойчивое ощущение, что здесь потрудилась не только природа, но и человеческие руки. Впрочем, искать доказательства этой гипотезы времени не было. Тем более в темноте, которая лишь изредка озарялась рассеянным светом из выводящих на поверхность щелей.
Я бы заблудился здесь через десять минут, но с нами был Мишка, чей нос неплохо «видел» в темноте.
А Лакомке даже нюх был не нужен. Ее уши ловили отраженное эхо не хуже сонара летучей мыши. Мне оставалось лишь следовать за моими друзьями.
В этом пещерном лабиринте было полно костей. Некоторые, судя по размерам, принадлежали динозаврам, но большинство – помельче. Несколько раз Лакомка предлагала мне черепа для ощупывания. Черепа были человеческие. Судя по весу и фактуре – довольно старые.
Проблуждав примерно часа полтора, мы наконец вышли на «обитаемую» зону. И в очень интересное местечко…
Надо же! Я думал, что вулкан давно мертв, а он, оказывается, только задремал.
Запах сероводорода я учуял, само собой, последним. Мишка и Лакомка просто не обратили на него внимания: для них это не вонь, а аромат.
На сей раз озеро было мелкое. Зато – теплое. Даже горячее. И еще здесь был свет. Он проникал через длинную извилистую трещину в своде. Насколько я мог судить, это «окошко» выходило на южную сторону горы.
Мишка окунулся в озерцо, отфыркался… и выкатил на берег яйцо!
Приличное такое яичко с Марфу весом. Выкатил, хряпнул по нему лапой… Как и следовало ожидать, внутри оказался зародыш динозавра. Как и следовало ожидать, Мишка его тут же сожрал. И выкатил еще одно яйцо. Мне.
Оказалось, что яиц здесь – несколько десятков. Все они мирно лежали на дне теплого озерца, ожидая своего часа.
Мы набрели на инкубатор Маххаим.
Содержимое второго яйца слопали Лакомка и Марфа. Я от угощения отказался. Подумал, сколькими человеческими жизнями заплачено за каждое яичко, – и аппетит как‑то угас.
Перекусив, мои зверушки тщательно прибрались – по моему настоянию. Наверняка «инкубатор» посещается достаточно часто.
Еще я велел им вымазать лапы вонючей жижей со дня озерца. И сам тоже обтер сернистой грязью мокасины и страшно возмутившуюся Марфу. Да, пованивает, зато наш собственный запах отшибает начисто. Не следует забывать, что чутье у тварей – волчье.
«Людей. Ищите людей», – потребовал я.
Но вместо людей мы отыскали еще одного Маххаим.
Мишка учуял его в темноте. Оборотень то ли спал, то ли пребывал в трансе, потому что на наше появление никак не отреагировал. Лежал, свернувшись клубочком, и дышал два раза в минуту.
Мы понаблюдали за ним некоторое время – и я решил оставить тварь в покое.
А спустя четверть часа мы набрели на чрезвычайно интересное место.
Всё здесь было буквально пропитано запахом тварей. При этом ни одного Маххаим поблизости не чувствовалось. И еще тут было относительно светло: стены обросли каким‑то светящимся мхом. В этом синеватом свете я и увидел несметные богатства. Десятки тонн тех самых чешуек, которые у аборигенов выполняли роль денег. Огромная куча железа. По самым скромным прикидкам, здесь было несколько десятков тонн.
Хотя нет, насчет кучи, это я неправ. Чешуйки эти аккуратными валиками были распределены на полу, образуя некий загадочный пятисторонне симметричный узор. Нечто вроде гигантской морской звезды, чьи лучи были соединены сотнями «перемычек». А в центре этого узора воздвигся идол. Вернее, Идол. Трехметровое чудовище из черного камня. С тремя закрытыми глазищами и оскаленной пастью. Я его сразу «узнал». Близкого родича этого красавца мы раскопали в Мертвом городе. Только тот был покрупнее и из бронзы. У ног трехметрового лежал еще один трехглазый. Точная копия, но значительно меньше размером. Если поставить вертикально, он оказался бы ростом чуть выше меня. Маленький распростерся у ног большого, опершись тяжелой нижней челюстью на длинную изящную кисть правой руки. Левой он обнимал ногу «старшего товарища». У этого тоже глаза были закрыты. На всякий случай я предупредил зверей, чтобы не порушили железный узор, и подошел к черному красавцу поближе. Шею гиганта украшало ожерелье из черепов, свисающее до самого пояса. Мне сразу вспомнилась богиня Кали, статуи которой я видел в Индии на Земле‑Исходной.
У той, помнится, тоже было подобное украшение.
Заинтересовал меня и материал, из которого был изготовлен Идол. Нет, это был не камень. На ощупь похоже на твердую смолу или пластик. Обоих ваял настоящий гений. Каждый мускул, каждая жилка была тщательно проработана. Как живые, честное слово.
Когда я потрогал спину меньшего идола, мне даже показалось, что она теплее, чем окружающий воздух. Но это, конечно, было не так. Просто теплопроводность смолоподобного материала была очень низкой.
Черепа в ожерелье были не человеческие. Они когда‑то принадлежали Маххаим. Несколько десятков черепов.
Я немедленно проникся к каменному парню симпатией.
Но убей меня бог, если я хоть что‑то понимал!
Лакомка прервала мои раздумья. Она услышала шум. Сюда направлялось не менее десятка двуногих. Оборотней, надо полагать.
Следовало убираться.
Мы покинули зал, но я все‑таки рискнул – и задержался еще на несколько минут.
Мы тихо, как мышки, сидели в одном из коридоров и смотрели, как мимо нас шествуют Маххаим. Я насчитал триста шесть штук, когда процессия иссякла.
Нас они не заметили и не учуяли, но я взял паузу на случай, если появится еще какой‑нибудь Маххаим, отставший от большинства.
Мы еще сидели в своей норке, когда в зале началось . Это было – как предчувствие землетрясения. Инфразвуковые колебания, только на сакральном уровне. Триста с лишним Маххаим соединились в одно целое и начали что‑то… Что‑то омерзительное… И наверняка – очень познавательное.
Мне было ужасно интересно, что будут творить Маххаим в загадочном капище, но я, обуздав свою любознательность, дал команду на выход. Не стоило выходить за рамки оправданного риска. Тем более, мы провели под землей больше пяти часов. Следовало дать себе передышку – подземелья с непривычки «пьют» силы, как губка.
Кроме того, я собирался сделать еще один набег. На ярмарку. Вот высплюсь, перекушу, загримируюсь как следует – и двину на разведку. Поболтаюсь среди местного населения. Глядишь, узнаю что‑нибудь интересное.

Глава сорок седьмая
Разведка боем

Утро вечера мудренее. Проснувшись, я еще раз обмозговал свой план и решил внести в него коррективы.
Технически превратить меня в аборигена несложно. Краска с волос еще не сошла, загар стал еще темнее, так что от среднестатистического аниф я практически не отличался. Если не приглядываться. А от любителей приглядываться меня надежно защищала широкополая соломенная шляпа.
Первая задача, которую я себе поставил: разведать обстановку. Но на тот случай, если меня все‑таки расшифруют, я прихватил с собой свою замечательную шашку. Само собой, ее я тоже замаскировал: вложил клинок внутрь пустотелой рукояти новенького весла, а эфес обмотал темляком и завязал веревочкой. Но это – первый этап. На втором (если к погоне подключатся Маххаим) мной был составлен и обеспечен развернутый план последующего отступления.
Приготовления к нему отняли целый день, и это была тяжелая работа. Основная доля ее пришлась на могучего Мишку, но и нам с Лакомкой пришлось попотеть. Вернее, потел я, а моя кошечка просто наблюдала за нашими трудовыми подвигами. Ну и за окрестностями – немножко.
К вечеру мы управились. Ночь прошла спокойно.
На ярмарку я прибыл на следующее утро. Пешочком. Первой покупкой была шляпа. Второй – небольшая парусная лодка. Водный вариант ретирады казался мне более выигрышным, поскольку на суше оборотни имели двукратное преимущество в скорости. Да и динозавра в лодку не посадишь.
Обеспечив тылы, я посетил местную харчевню, где плотно покушал жирного жареного мяса и выпил кувшинчик пальмового вина. Кушал и пил я довольно неряшливо. Вскоре по моей хламиде любой желающий мог легко догадаться о блюдах, которыми я утолял голод и жажду. Пахло от меня тоже соответственно.
Так я стал одним из веселых бездельников, сотни которых слонялись по ярмарке, прицениваясь ко всему подряд, болтая с торговцами и практически ничего не покупая. А через пару часов мне улыбнулась удача. Хитренько так улыбнулась. Коварно.
Сначала я наткнулся на двух девчушек‑колонисток. Девушки были выставлены на продажу, и в этом не было ничего удивительного, если не считать отирающихся поблизости парней с топориками. Числом больше десятка. Парни усиленно делали вид, что находятся здесь случайно. Ну‑ну. Если вы, ребятки, надеетесь, что я дважды наступлю на одни и те ж грабли…
И тут я увидел такую приманку, мимо которой пройти было невозможно.
В тени раскидистого дерева мирно расположился Михал Михалыч Говорков. Бывший учитель сидел на корточках у шеренги глиняных горшков и старательно расписывал глиняный бок сосуда. От моего внимания не ускользнула веревка, соединявшая ногу Михал Михалыча и корявый древесный ствол.

– О! – восхитился пьяненький провинциал, увидев «чудесную» роспись. – Эт зачем?
– Красиво, – вполне резонно ответил торговец.
– Эт он как делает? – Пьяный провинциал присел на корточки рядом с Говорковым.
Парни с топориками насторожились и подтянулись поближе.
– Эт, дай‑ка я попробую! – Пьяный провинциал попытался отнять у Говоркова кисть.
– А ну иди отсюда! – Торговец отвесил пьянице пинка.
Пьяница шлепнулся в пыль. Парни с топориками успокоились.
– Драться?! – Пьяница кое‑как воздвиг собственное тело в вертикальную плоскость.
– Пошел, я тебе сказал! – Сердитый торговец с силой толкнул пьяницу, но тот как раз в этот момент качнулся и от толчка повалился не назад, а вперед. Мимо торговца – на Говоркова.
Выпавший из‑за пояса бронзовый нож совершенно случайно оказался прямо под рукой бывшего педагога.
А пьяница опять воздвигся на ноги и, сердито ворча, двинулся на торговца. Тот махнул рукой парням с топориками: мол, выручайте.
Двое служителей Закона неторопливо двинулись к месту происшествия. В конце концов порядок – это их основная работа.
Пьяный размахивал руками, как дерево на ветру. Торговец на всякий случай отступил.
Парни с топориками взяли нарушителя порядка под руки.
– Эт, а чего меня? – удивился пьяный. – Эт, он дерется!
– Иди отсюда, – вполне добродушно посоветовал один из стражей порядка.
– Ага, – легко согласился пьяный. – Как скажете. Только я вот свое заберу…

…Я наклонился к лежащему на земле веслу. Теперь я вычислил всех сторожей. Восемь – в традиционной «форме», то есть – с топориками. Еще шестеро – в «цивильном». И те два торговца сетями – тоже под подозрением. Ну, с Богом!
Я неуклюже согнулся, чтобы подобрать весло… Но распрямился куда быстрей.
Больше меня никто не держал. Один боец валялся на земле и вопил, обнимая ушибленную голень. Второй вел себя скромнее: отоваренный по затылку веслом, тихо лежал мордой вниз. Весло, конечно, легкое, но внутри‑то – шашка. Но оставалась она там недолго. Миг – и клинок уже наголо.
– За мной! – бросил я Говоркову, уже справившемуся с веревкой, и пошел на прорыв.
Стражи Закона и примкнувшие к ним «штатские» кучей бросились мне наперерез. Судя по всему, это были новички, которые ни разу не сталкивались с длинным клинковым оружием. Когда они с ним познакомились (кому‑то это стоило пальцев, кому‑то – подрезанных сухожилий; я не церемонился: парни напали на меня с явным намерением покалечить), желание продолжать это знакомство быстро сошло на нет. Равно как и желание встать у меня на пути. Робкая попытка бросить мне под ноги сеть была пресечена быстро и беспощадно. Мы с Говорковым прошли сквозь толпу, как капля раскаленного металла сквозь парафин – только брызги в стороны летели. Еще разок меня пытались остановить стражники с топориками уже у причала. Я приголубил их веслом. Другие блюстители порядка натравили на меня полутораметрового ящера. Я сделал его короче на пару лап. Аналогичную операцию пришлось провести и с чересчур сообразительным малым, который решил вцепиться в Михал Михалыча. Надеюсь, ему помогли не истечь кровью.
Я мчался сквозь расступавшуюся толпу и с ужасом ждал, когда противник пустит в ход тяжелую артиллерию. Парочка ящеров размером с грузовой мобиль – и нам конец. Потому что Говоркова я не брошу, а зверушки мои – далеко.
Но – обошлось.
Мы уже спрыгнули в лодку, когда на нас обрушился ментальный молот. Говоркова пригнуло к палубе – я не успел его «прикрыть», зато сам вовремя «закрылся», рванул фал, поднимая парус, и наша лодочка понеслась через озеро. И пары минут не прошло, как четыре гребные посудины пустились за нами в погоню. Надо полагать, гребцов подстегнули ментальные импульсы Маххаим.
Но уже на середине озера «давление» ослабло и наши преследователи сбавили темп, так что мы вполне успешно достигли противоположного берега.
А там меня уже ждали.
Стоило Лакомке выпрыгнуть на переплетение мангров и продемонстрировать свой ангельский голосок – и все четыре лодки совершили поворот оверштаг и с удвоенным пылом припустили обратно.
Я прикрыл глаза ладонью и всмотрелся в покинутый берег ярмарки. Могучие туши динозавров различались легко. Разглядеть Маххаим было сложнее, но они там, без сомнения, тоже присутствовали.
– Ну ты нахал, Володя! – с восхищением произнес Говорков, с трудом удерживая равновесие на мангровом плетении.
– Вообще‑то, господин учитель, это называется другим словом, – заметил я, набрасывая конец на подходящую ветку.
– Угу, – Говорков вытянул руку, сорвал с ветки красный удлиненный плод. – Рыбка оказалась слишком крупной и сорвалась с крючка.
Он ободрал с плода шкурку и впился с розовую мякоть.
– Не отравись, – озаботился я.
– Съедобно. Проверено. – Михал Михалыч сорвал еще один плод и бросил мне. Пенистый сок потек по его гладкому подбородку. Лакомка слизнула его и смешно сморщила морду.
Говорков засмеялся и свободной рукой почесал ее мощную челюсть.
– Эх, братцы, как хорошо, что я снова с вами!
Предупредительный крик Марфы нарушил идиллию.
К нам направлялась целая флотилия: одиннадцать лодок. По оборотню на каждую.
– Не кажется ли тебе, уважаемый Мастер, что нам пора бежать? – осведомился Говорков.
– Не бежать, а организованно отступить на заранее подготовленные позиции, – поправил я.
– Подготовленные для чего? – заинтересовался Михал Михалыч.
– Для благородного дела, – ответил я, выволакивая лодочку на сушу, чтобы Мишке было сподручнее.
Медведь ловко подхватил ее передней лапой, примерился и заправил в гущу ветвей. Плавсредство нам еще пригодится.
– А вот теперь уходим, – скомандовал я, и очередной марш‑бросок начался.

Чтобы засада была удачной, нападение должно быть внезапным. Задача непростая, поскольку скрыть что‑то от Маххаим, отлично приспособленных к преследованию в зарослях, ох как непросто.
Мой план был прост и эффективен. Место было заранее намечено и подготовлено. Отличное местечко: роскошная осыпь из огромных угловатых каменюк под десятиметровым обрывом, взобраться на который без снаряжения мог бы только очень талантливый скалолаз. Я бы не смог. Над обрывом торчала солидная жердь, которой была предназначена роль удилища. Леской служила прочная веревка. А роль наживки должен был сыграть Мастер Исхода Владимир Воронцов. Дело было за малым – заманить добычу на место будущей рыбалки, над которым мы трудились весь вчерашний день.
Говорков уселся Мишке на загривок, и мои звери помчались во всю прыть. Пожалуй, в скорости они не уступали оборотням.
Чего нельзя сказать обо мне. Я – уступал. Этак раза в два. Потому все было рассчитано заранее.
Расчет оказался верным. Я почти преодолел каменный хаос, когда на опушке показалась первая тварь. Да, набранная фора пришлась очень кстати. Оборотня нагромождение камней не смутило. Прыгать с камня на камень ему было намного проще, чем мне. Однако немедленно бросаться в бой он не стал. Подождал несколько секунд, пока из джунглей выскочили его сородичи. Что‑что, а уважение к своей особе я у Маххаим заработал.
Не утруждая себя ментальной атакой, твари помчались по осыпи. К этому времени я уже ухватился за конец веревки и полез наверх. Взобравшись метров на пять, я остановился и отмахнул ножом «хвост» веревки. Опять‑таки очень вовремя. Самый проворный Маххаим уже был в трех прыжках. Небось тварь уже предвкушала, как вгрызется мне в ляжку, а тут – такое огорчение! Попытка с разбега взлететь по каменной стене тоже не увенчалась успехом. Лязгнув зубами в полутора метрах от моей пятки, оборотень сверзился вниз. Я же устроился на веревке поудобней и в доступных мне выражениях выразил свое отношение к его ловкости.
Тварь не обиделась. То ли у нее не было чувства юмора, то ли она не воспринимала критику. Усевшись на камешек, оборотень подождал остальных, а затем они все разом навалились на мой мозг.
Атака была могучая. Полгода назад я бы быстренько сполз вниз и признал себя вечным рабом Маххаим.
Но теперь номер не прошел. Я покачивался на веревке и делал вид, что вот‑вот паду в их когтистые лапки, как спелый желудь.
Но упал не я, а трехтонный камешек, который столкнул на дружный кружок единомышленников мой Мишка.
Я‑то знал о камешке заранее, потому качнулся к стене – и глыба лишь обдала меня ветерком. А вот для тварей булыжничек оказался настоящим сюрпризом – ухнул прямехонько на поглощенных ментальной атакой.
Штук пять – сразу всмятку. Четверых серьезно покалечило. Лишь парочка отделалась легким испугом, но они ведь были в телепатической связи с остальными, так что мало им не показалось. Им стало так худо, что на несколько секунд Маххаим напрочь потеряли способность соображать и действовать. Мне же, напротив, стало очень хорошо. Сознание обострилось, Сила нахлынула потоком… который я уже знал, как и куда направить. Соскользнув по обрезку веревки, я разжал руки, приземлился на плоский обломок валуна, без труда удержал равновесие и взмахом шашки снес голову раненому оборотню. И еще одному. Эх, хорошо! Смерть каждой твари молотком била по мозгам остальных. А пока Маххаим корчились, я их рубил. И, черт их побери, они ничего не могли мне сделать! Ползали, как сонные мухи. Я сносил очередную башку – и всем существом чувствовал, как боль крючит еще живых оборотней. Они ведь были сейчас – словно один организм. А какому организму понравится, если от него начнут отрубать здоровенные куски?
Словом, когда мне на помощь подоспела Ласточка, помощи уже не требовалось. Мне осталось лишь выковырять из‑под камней последнего издыхающего оборотня. Для этого пришлось подождать минут пятнадцать, пока, обходными путями, к нам спустился Мишка.
Все это время полурасплющенный Маххаим очень‑очень страдал. Не от боли, а от того невидимого «скальпеля», которым я «пластал» его черную сущность.
Вникнуть в сумеречное пространство Маххаим оказалось не так уж трудно. Прорвать слабую защиту и слиться с сознанием врага тоже оказалось несложно. «Потеряться» в нем я тоже не боялся. Силы во мне было – на десятерых. Я чувствовал себя как десантник, высаженный на полюс в «броне» шестого уровня. Снаружи – минус шестьдесят, сугробы по пояс и вьюга, но моя защита держит и минус двести, сервомоторы с легкостью несут меня через сугробы, а ветру нипочем не сдуть полуторатонную конструкцию. Главное – не «прыгать» на реактивном приводе, потому что видимость ограниченна, а местность неизвестна.
Вникнув , я использовал тот же механизм, каким пользуются Логики‑Интуитивы, когда требуется получить прогноз будущего или просто конкретную информацию. Формируешь вопрос и ждешь, когда Высшее сформирует в твоем открытом сознании ответ.
В истерзанном мирке умирающего Маххаим Высшим, конечно, и не пахло. Но «программа» была универсальной, так что кое‑что я добыть сумел.
Не так уж много. Слишком чуждыми были для меня Маххаим. Но кое‑что я понял, хотя полной уверенности в том, что я понял правильно, у меня тоже не было. Но когда я немного отошел от «путешествия во Тьму» и попытался осмыслить полученную информацию, то сумел сложить вполне логичную картинку.
Многие мои предположения оказались правильными. Маххаим действительно были чужими в этом мире. Но не совсем. Я предполагал, что их призвали местные жрецы‑изуверы, но те призывали вовсе не Маххаим. Им был нужен тот самый демон с тремя глазами. Что именно они хотели от демона, я толком понять не сумел. Скорее всего то же, что всегда желают злопоклонники: власть, сила, бессмертие. Нахапать побольше на всех возможных уровнях.
Умирающий Маххаим уже не помнил, чего именно тогда желал. Хотя сам когда‑то был одним из этих «призывальщиков». Прошли века, и «человеческое» в оборотне успело сгореть и покрыться толстым слоем пепла. А вот своего «бога» он помнил прекрасно. Такое не забывается. Трехглазый демон явился жрецам во плоти. Но – ненадолго. Здешняя «атмосфера» оказалась для него не слишком благоприятной, и он тут же закуклился. То есть перешел в некую (тут я не очень понял) неактивную форму, чтобы совсем не отдать концы. Однако изрядный кусок себя демон все‑таки потерял. Вернее, «разбрызгал» в окружающем пространстве. Так на планете появились Маххаим. Полудемоны, полузвери, созданные «на базе» жрецов‑призывальщиков. Несколько сотен безумных тварей, которые жрали всех подряд, включая таких же, как они. Однако постепенно в них проросло «двуногое» начало, и дикие звери обрели нечто вроде сознания. Сознание это было отчасти коллективным (правильно я предположил насчет насекомых), но вместе с тем – весьма эгоцентричным. Каждая тварь считала себя пупом земли. Поэтому все они были равны. Никакой внутренней иерархии. Зато время от времени они сливались в одно целое и единым сознанием устремлялись к своему закуклившемуся «богу». В процессе участвовали и обычные люди – в качестве «заготовок». Если «бог» отзывался (это случалось крайне редко) – в мире появлялась еще парочка Маххаим. Новичков сразу включали в коллективное «я», и в «младенческое» безумие впадали не все. Тех же, кто не мог войти в светское общество, пускали в расход. Именно их черепа украшали грудь подземного идола.
Я так и не смог понять, какую роль играл в пантеоне Маххаим маленький «трехглазый».
Зато я узнал, что железные чешуйки, которые служили местным деньгами, были каким‑то побочным продуктом ритуалов Маххаим. Меня это, надо признать, очень озаботило. Трансмутация, то бишь превращение элементов, – это очень серьезно. Не исключено, что в загашниках Маххаим имеется оружие погрознее когтей и клыков.
Мне следует быть осторожнее.

По моей команде Мишка сдвинул обломок, освободив искалеченное тело оборотня, половина которого превратилась в кровавую грязь.
Я «выпустил» его на свободу, отделив от плеч клыкастую голову.
Эх, как мне было хорошо! Сила кипела во мне. Тревога, терзавшая меня с того мига, как я «заглянул» внутрь распятого Маххаим, ушла. Твари не могли угрожать моему миру. На землях, где правят Одаренные, злопоклонников просто не может быть.
Оставался открытым вопрос: чем отличается эта планета от других Земель?
Но об этом можно подумать позже. Например, сегодня ночью.
Важнее другое: я понял, как могу уничтожить Маххаим. Всех Маххаим. Технически всё просто. Дождаться, пока они соберутся вместе и сольются в единое сознание, а затем прихлопнуть парочку. Дальше – совсем легко. Лишь бы рука не устала.
Что ж, принципиально вопрос решен. Дело за малым – решить его практически.

Глава сорок восьмая
Граница

Весь вечер мы с Говорковым говорили о философии. Умный он все‑таки человек, Михал Михалыч Говорков. Пожалуй, поумнее меня. Во всяком случае, думать он умел намного лучше. Мы‑то, после Школы, предпочитаем не столько мыслить, сколько промысливать . Получить готовый правильный ответ, минуя цепочку логических операций, – быстрее и удобнее. Но порассуждать полезнее. Очень хорошо раскрепощает подсознание.
Укладываясь спать, я продолжал думать о нашем разговоре. И получил именно тот сон, который хотелось получить.

* * *

Мне приснился Пророк Шу Дам.
Выглядел он неважно. От Пророка осталась лишь бесплотная тень. Этакий невнятный мыслеобраз.
– Ты должен спасти мою паству, – возник в моем мозгу бесплотный голос. – Ты должен увести их отсюда, с Границы .
Даже сейчас, во сне, мертвый, Пророк оставался Пророком. Голос, которому хотелось повиноваться.
– Граница ? Разве она – здесь? – Во сне я удивился только этому, потому что знал, какую Границу он имеет в виду.
– Здесь, – уверенно прошелестел голос мертвого Пророка. – Спаси их. Уведи их домой. Им не должно стать мясом Падших.
– Как я могу? Я – Мастер, но не Пророк. (Огорчение мое было безгранично. Мне очень хотелось выполнить приказ). Моя харизма мала. Они не пойдут со мной.
– Ты – не Пророк, – согласился Шу Дам. – Но ты – Мастер. Ты собираешь вокруг себя Дарованные Земли. Почему ты не можешь увлечь людей? Это же так просто!
– Расскажи мне об этом, – попросил я. – О том, как я собираю Миры. Я знаю, что видел Сущее. Но ничего не помню! – Я огорчился еще больше, настолько, что даже заплакал.
Я знал, что я – во сне, но мои чувства были обострены так, словно я пребывал в медитации.
– Земель много, – изрек истину Шу Дам. – Любая из них – наша. Возьми частицу любой из них – и собери Мир для людей.
– Расскажи еще, – попросил я, чувствуя, что вот‑вот тоже коснусь Истины.
– Множество Земель, – сказал Пророк. – Во всех временах, в бесконечности пространства. Любая из них – твоя.
– Любая? – усомнился я. – Но – как?
– Твоя первая женщина подарит тебе ее.
– Ты говоришь о Лоре, – я ничуть не удивился. Кто еще может сделать мне такой подарок!
– Искатель, – ответил на мою мысль Пророк. – Искатель может промыслить , но не может собрать . Мастер – может. Ты – можешь. Возьми частицу души Мира, вникни в нее…
Голос умолк. Бесплотный контур затрепетал.
– Не здесь, не здесь… – уловил я едва слышный голос. – Здесь – невозможно. Я не смог. Ты не уйдешь , ты умрешь. Все напрасно. Силы нет.
– У меня есть Сила! – запротестовал я. – А будет еще больше. Много Силы. Я знаю!
– Бессмысленно, – прошелестел голос. – Чужая Сила.
– Но она может увести в Исход? Говори! – потребовал я.
– Нет, – прошептала тень Пророка, вздрогнула в последний раз – и пропала.
Мне стало очень больно, и я проснулся.
Я лежал между Мишкой и Лакомкой, живыми, теплыми, родными. Настоящими. Боль сразу ушла. Зато я помнил каждое слово Пророка.
Вопрос: можно ли верить сну?
Ответ: сначала надо знать, откуда этот сон пришел. Так учили меня в Школе.
Из прошлого? Из будущего? От Высшего или от низменной части, «зерна Лилит», как называл это мой последний инструктор медитации на Земле‑Исходной, иудей, лишенный врожденного Дара, но вымоливший его у Высшего.
Значит, я во время Исхода собираю мир новой Земли? Возможно. Когда‑то я слышал нечто подобное. Правда это или нет? Не знаю. После Исхода я мог бы вникнуть в это. Но после Исхода я напрочь теряю способность вникать в Сущее.
«Не дай им стать пищей Падших!»
Очень хотелось бы… Но – как?
Вопреки тому, что сказал во сне Шу Дам, я по‑прежнему верил, что когда‑нибудь смогу уйти .
Еще я подумал о Лоре. Не зря Пророк упомянул о ней. Где‑то там, на моей родной планете, живет человек, которого я когда‑то любил. Тонкая ниточка, протянувшаяся через Вселенную…
Расположившийся по другую сторону Лакомки Говорков привстал на локте, посмотрел на меня. Вернее, в мою сторону: в темноте Говорков видел как все обычные люди. То есть – никак.
– Кошмар? – спросил он шепотом, видимо опасаясь разбудить Лакомку.
– Скорее, наоборот, – ответил я обычным голосом.
Разбудить Лакомку может только то, что ее неспящее «я» сочтет угрозой: неважно, шепот это будет или вопль. Хлопни я сейчас над ее головой в ладоши, она только ухом дернет, продолжая видеть свои хищные пантерьи сны.
Я аккуратно вылез из меховой щели и поднялся на ноги.
– Слушай, Михал Михалыч, – сказал я. – Скажи мне как педагог: есть ли способ заставить человека искренне полюбить другого человека? Или искренне в него уверовать?
– Примеряешь на себя штанишки Пророка? – проявил прозорливость Говорков.
– Угу.
– Думаю, никак. Хотя…
– Ну?
– Если человека очень‑очень сильно напугать – он вцепится в первого, кто окажется поблизости и может его защитить.
– Твои женщины меня на части разорвут, – мрачно произнес я.
Говорков пожал плечами:
– Ты спросил – я ответил.
– Ладно, ладно. А что может так напугать?
– Опасность, которая угрожает ребенку, – не раздумывая, ляпнул Говорков и осекся.
Да уж! У этих женщин дважды отнимали детей. Большего ужаса им просто не пережить.
– Володя, – после паузы произнес Говорков. – А ты что, всерьез думаешь о том, чтобы отправиться в Исход? Разве ты уже восстановился?
– Куда там, – вздохнул я. – Это я так, перебираю варианты.
– И как?
– Наиболее реальным кажется идея перебить всех Маххаим.
– А… Ну тогда понятно.
Ничего ему не понятно. Это как игра, где ты все время удваиваешь ставку, а у противника – неизвестный тебе ресурс. Ты не знаешь, сколько раз тебе требуется выиграть, зато отлично понимаешь, что любой твой проигрыш – последний.

Глава сорок девятая
Приди, чтобы умереть

Мы нагло расположились на берегу озера на виду у всех желающих. Нас было видно с противоположного берега. Нас было видно из устья реки и со всех лодок, снующих по озеру. Чтобы все желающие видели: вот он я! Добро пожаловать на праздник смерти!
Я ожидал нашествия Маххаим. Я ожидал толпу черных союзников и стражей Закона. Я ожидал стаю ящеров… Я был готов ко всему. Но Маххаим меня удивили. По‑настоящему удивили.
Они прислали ко мне Меченую Рыбу.
Вот уж чего я не ожидал.
Одинокая лодочка пристала к берегу, и с нее соскочил в воду мой давний приятель.
Храбрый охотник явно был не в себе. Глаза мутные, движения неловкие…
– Я говорю голосом Маххаим! – сообщил он мне без всякого воодушевления.
– Говори, – разрешил я.
Голос Маххаим был невнятен и бестолков. Меченая Рыба мямлил и путался. Я неплохо знал местный язык, все три его мало отличающихся диалекта, но все равно очень долго не мог понять смысл послания. Наконец я сообразил, что Маххаим «промыли» парню мозги и он теперь наполовину зомби. И сейчас бедный парень изо всех сил пытается донести до меня суть послания, но его подводит вторая сигнальная система, разрегулированная зомбированием.
Это было несправедливо. Меченая Рыба – единственный человек из местных, кто когда‑то мне помог, причем совершенно бескорыстно.
Я должен был ему помочь, и я ему помог. Ввел в транс – и «прочел» послание. И только потом сообразил, что именно этого Маххаим и ждали. Как только «информационный пакет» был передан, Рыба снова стал нормальным человеком, в меру испуганным, в меру заинтригованным. Лично от себя он мог сообщить немногое. Он с соплеменниками приятно проводил время на ярмарке. Денег было – завались. Все радости местной жизни – в свободном доступе.
Но кто‑то донес Маххаим, что он знаком с чужаком. То есть со мной. Вчера Маххаим велели Рыбе явиться в свое подгорное царство и… Дальше – провал.
Зато храбрый охотник за яйцами кое‑что рассказал о настроениях в городе‑ярмарке. Настроения были мрачные. Слухи обо мне и моих зверях распространялись самые жуткие и отвратительные.
Но это – лирика. Главная информация: Маххаим вели себя странно. Раньше почти ежедневно кто‑то из оборотней присоединялся к караванам, уходившим вверх по реке. Однако последние три дня ни один оборотень не вышел из‑под горы. Они сидели у себя в подземельях и не показывались даже на ярмарке. Весь информационный обмен шел через особо доверенных стражей Закона и черных слуг. Я мог бы посчитать, что они испуганы моей расправой над своими сородичами, но уверенности в этом не было. Иначе с точки зрения формальной логики было не объяснить потрясающую наглость предложения, которое мне было сделано.
Я так долго переваривал содержимое «посылки», что озаботившийся Говорков, не выдержав, подал голос:
– Что‑то случилось, Мастер?
– Можно сказать и так.
Я поглядел на бывшего учителя, потом на Меченую Рыбу. Оба сидели на корточках напротив меня и даже были чем‑то похожи: примерно как негатив и позитив.
Говорков тряхнул выгоревшей добела челкой:
– Давай, не тяни. Хоть в двух словах.
– В двух словах? – Я не стал его мучить. – В двух словах: мне предложено умереть.
– Ничего себе!
– Вот и мне удивительно, – я хмыкнул. – А если подробнее, то Маххаим хотят, чтобы я явился к ним в подземелье, и там со мной будет проделана операция децеребрирования.
– Чего‑о?
– Латынь надо знать, – назидательно произнес я. – Мозги мне удалят, вот чего.
– Интер‑ресное предложение! Ты, конечно, пойдешь отдашься, – Михал Михалыч захихикал.
Меченая Рыба тоже нерешительно улыбнулся. Русского языка он не понимал и решил, что нам весело.
– Представь себе – пойду! – Я ухмыльнулся еще шире.
Вот что значит даже слабенький эмпат! Говорков сразу понял, что я не шучу. И улыбка сбежала с его лица.
– Ты спятил? – осторожно поинтересовался он.
– Опять угадал, – похвалил я моего единственного двуногого друга на этой земле.
И добавил совершенно серьезно:
– Этот мир выворачивает мои мозги наизнанку. И цвет у этой изнанки очень далек от ангельской белизны. Чем сильнее я становлюсь, Миша, тем меньше во мне остается от славного парня Владимира Воронцова. Ладно, не мрачней! Кое‑какие плюсы в этом тоже есть. Например, я теперь совсем не боюсь этих чертовых тварей. Пусть они меня боятся! И они, кстати, боятся!
– С чего ты взял? – Выражение лица Говоркова идеально подошло бы доктору‑психиатру. – Поясни!
– Погляди вокруг, – предложил я. – Что ты видишь?
Говорков поглядел.
– Озеро вижу, берег, город по ту сторону… Ну, гору вижу.
– Еще?
– Мишка рыбу ловит…
– А видишь ли ты Маххаим?
– Не понял?
– А ты подумай. Вот сидим мы на берегу озера всего в нескольких километрах от их главной резиденции. Спокойно так сидим, никого не трогаем. И нас никто не трогает, что характерно. А что мешает? Что мешает нескольким сотням оборотней с целой стаей ящеров взять да и напасть на нас, беспечных? Сотни – против троих (тебя как боевую единицу можно не считать). По‑моему, вполне победоносная пропорция. А их – нет.
– Думаешь, Маххаим испугались? – Говорков заметно повеселел.
– А хрен их знает, господин учитель. Не уверен, что стоит подходить к ним с человеческими мерками. Я вполне допускаю, что эти твари – прожженные индивидуалисты и каждый из них в отдельности не имеет ни малейшего желания подохнуть за родные подземелья. А ведь напади они на нас даже всей толпой, кому‑то я точно голову снесу. Или вот на него посмотри, – я кивнул на Рыбу. – Прислать ко мне можно было кого угодно, а прислали его. Почему?
– Понадеялись, что ты не станешь убивать его сразу, а сначала выслушаешь.
– Ничего подобного. Внутри парня сидит программа. Меня зарезать.
Говорков поглядел на дружелюбное лицо Меченой Рыбы…
– Не верю, – сказал он.
– Зря. Это же программа. Я о ней знаю, потому что покопался у него в мозгу, а самому парню о ней знать необязательно. И включиться она должна была, как только я подставлюсь.
– Была?
– Само собой. Я его уже «разминировал». Вернее, я на это надеюсь. Но могу и ошибаться. Потому держать его при себе мы не станем.
– Рыба, – я перешел на местный язык. – Ты сделал, что требовалось. Держи‑ка! – Я сунул ему мешочек с чешуйками. Немного побольше того, что когда‑то передал мне он.
– Держи – и плыви домой. Ты сделал все, что требовалось.
Меченая Рыба взял мешочек, встал… И заколебался.
– Мне бы хотелось тебе помочь, – сказал он. – Если я могу…
– Не можешь, – я тоже встал и подтолкнул его к лодке. – Поспеши, друг мой. Я хочу видеть тебя живым!
Рыба понял. Коснулся рукой груди – и уплыл. Надеюсь, что именно домой. Рыба с самого начала показался мне сообразительным парнем.

– Вот и славно, – сказал я, глядя, как уменьшается его парус. – Теперь – с тобой, Михал Михалыч. Хочешь составить мне компанию?
– В децеребрировании? – Говорков улыбнулся, но улыбка вышла кривая. – Хочу. Но сначала ты должен мне объяснить, что это такое!
– Легко! Это когда тебе отрезают голову. И специальной ложкой выскребают мозги.
– Я это уже видел, – улыбка вмиг потухла. Мне не следовало напоминать: он действительно это видел .
Хотя и не знал, зачем это делается. А я знал. Теперь, покопавшись в мозгу Маххаим. Когда одна тварь кушала мозги другой, это была просто‑напросто технологическая процедура передачи информации. Я и раньше слыхал, что такое бывает. Правда, на уровне червяков, не выше.
А вот с какой целью кушали человеческие мозги местные каннибалы, я не знал. Вероятно, с ритуальной…
В отличие от меня Говорков отсутствием эмоций не страдал.
– Ты можешь остаться, – заметил я, глядя на его удрученное лицо.
Говорков мотнул светлой челкой. Он взял себя в руки:
– Я иду с тобой, Володя. Чувствую: тебя не отговорить, а в одиночку у меня нет шансов спасти остальных. Кроме того, я тебя уже неплохо знаю: не тот ты человек, Мастер, чтобы взять на себя роль овечки на заклание.
– В корень смотришь, – похвалил я. – Если удача нам улыбнется, то децеребрировать на этом празднике жизни будем мы.

Глава пятидесятая
Жертвоприношение

Мой план был прост, как тяпка. Проникнуть в подземелье, добраться до зала с трехглазым кумиром, дождаться, пока оборотни соберутся там с целью отправления культа, – и начать их резать. Перебить всех, вывести из подземелья несчастных женщин и троих (по информации Говоркова) уцелевших мужчин, взять власть над городом‑ярмаркой, добить тварей, бродящих вне подземелья, а затем железной рукой начать построение счастливого нового мира.
Жажда власти и государственного строительства кипела во мне. То есть я отдавал себе отчет, что это – обратная сторона той Силы, что вошла в меня после убийства одиннадцати Маххаим, но – плевать! В целом путь выбран правильный.
О том, что будет со мной после того, как я прикончу несколько сотен оборотней, и о том, сколько после этого деяния останется во мне человеческого, думать не хотелось. Выбора‑то все равно нет.

* * *

Впещеру мы проникли уже проверенным путем: Мишка – по реке, остальные – через дырку в своде.
Притопленного Мишкой оборотня в озере не оказалось. Либо выбрался, либо кто‑нибудь скушал.
Засим мы наведались в «инкубатор».
Здесь уже прибрались: разбитые яйца заменили целыми. Числом одиннадцать штук. Видимо, последний резерв.
На сей раз при кладке имелась охрана. Четверо черных. Один из четверки (как я узнал позднее) оказался шаманом, способным к ментальному контакту с Маххаим, но, когда я спустил на черных Лакомку, подать сигнал тревоги шаман не успел. Лакомка прикончила его первым. Пара секунд – и в моем распоряжении три трупа и один пленник, полностью деморализованный, а следовательно, подготовленный к допросу.
От него я узнал и о шамане‑покойнике, и о том, что на свои моления оборотни собираются регулярно. Один раз в день.
Что касается пленных колонистов, то женщин Маххаим держат в одной из пещер (дорогу пленник был готов указать по первому требованию), а всех мужчин убили.
Тут он ошибся. Не всех. Говорков‑то жив.
Еще я узнал, что оборотней в подземельях – видимо‑невидимо (пленник умел считать только до двадцати), зато ящеров всего одиннадцать. Все – самки. Держат их взаперти и кормят, в основном, рыбой.
В вопросе пленник разбирался, потому что относился к команде, которая занималась обслуживанием динозавров.
Пленника я оставил в живых – вдруг пригодится. Связал качественно и уложил в соседнем коридорчике. Яйца бить не стал. Если удастся справиться с тварями, яички мне самому пригодятся. Провести импринтинг я смогу не хуже Маххаим. А если меня убьют, остальное уже не имеет значения.

Устроить засаду я решил прямо в зале с трехглазым истуканом. Там было достаточно места, чтобы остаться незамеченными. От ментального сканирования себя и своих спутников я прикрою, а запах мы отбили, выкупавшись в горячем источнике. Учитывая, что в самом зале тоже пованивало сероводородом, маскировка должна была сработать. Оставалось дождаться прихода оборотней и начала их действа. То бишь слияния . Потом в дело вступает Мишка и отрывает головы трем‑четырем Маххаим. Затем подключаемся мы с Лакомкой и убиваем находящихся в шоке тварей, пока не останется ни одной. Работа грязная, тяжелая, но вполне выполнимая.
Моих зверей план вполне устраивал. А вот Михал Михалыч изрядно нервничал. Это было нехорошо, потому что Говорков сильно потел, и этот запах мог перебить вонь сероводорода. Возвращать его наверх было поздно, поэтому я сенситивным методом ввел Михал Михалыча в состояние легкой эйфории и отвел в одну из дальних ниш.
Теперь оставалось только ждать.
От нечего делать я попытался поглядеть на идола с помощью Силы.
Идол оказался непроницаемым. От него не исходило ничего – ни доброго, ни злого. Нейтральная материя.
А вот в самом зале Тьма клубилась как дым над костром, в который бросили свежую хвою.
Меня это не трогало. В ту «щель», в которой я спрятался, Тьма проникнуть не могла.

Они пришли. Все сразу. Огромная толпа. Чудовищные рожи, горящие глаза, оскаленные клыки.
Увы, они пришли не молиться своему чудовищному богу.
Они пришли за мной.
Твари знали, что мы здесь. Не исключено, что среди них были свои Логики‑Интуитивы. А может, они были уверены, что я приму приглашение.
Еще одна беда: пришли не только Маххаим. Десятка три черных загнали в пещеру толпу перепуганных женщин.
Твари хорошо подготовились. Это будет грандиозное жертвоприношение. Если их трехглазый бог сегодня снизойдет к своим адептам, число Маххаим в этом мире может удвоиться.
Страха не было. Было лишь острое сожаление. Меня переиграли.
Но накопленная Сила была при мне, и, когда я выплеснул часть этой Силы на тварей, они притормозили, сообразив, что ужин откладывается. И с его приготовлением придется повозиться.
Ну давайте, объединяйтесь и давите!
И они объединились. Далеко не все. Не больше полусотни. Зато уж даванули в полную мощь. Я еле успел «прикрыться» и защитить своих зверей. Мы стали одним целым.
Через пару секунд стало ясно, что соревнование Сил я проиграл.
Осталось сойтись врукопашную.
Я отступил к стене.
Что ж драться, так драться. Хотя шансов у нас немного…
Мишка заворчал. Ему очень не нравились мои мыслеобразы.
«Я здесь, – сообщил мой зверь. – Я, здоровенный медведь, здесь. И черная ловкая кошка тоже здесь. Если ты захочешь, мы убьем их всех».
Мишка был готов сражаться.
Лакомка – нет.
«Здесь – большие ящерицы, – сообщила она. – Они привели больших ящериц для тебя, Большой!»
Динозавры? Из «щели» я их не чувствовал.
«Они снаружи, – сообщила Лакомка. – Я их слышу».
«Бежать! – требовала Лакомка. – Прорваться! Спасаться!»
Где‑то наверху, под сводами пещеры ее желанию отчаянно вторила Марфа. Мы все были в одной связке. Спастись или погибнуть.
Жаль, но я не видел пути спасения. Их слишком много.
Десятка два Маххаим двинулись к нам. Я на миг «высунул нос» из своего «укрытия» – и едва успел нырнуть обратно. Ментальный пресс тварей не ослабел ни на йоту.
Драться на физическом уровне? Пара‑тройка Маххаим сделают меня запросто. Примерно столько же – на Ласточку. Одна надежда на Мишку.
Твари остановились. Я не улавливал их чувств, но страх можно угадать и по движениям.
Никто из них не хотел быть первым.
Один из оборотней выдвинулся вперед.
– Ты умрешь, – сообщил он мне на диалекте аниф. – Ты умрешь правильно, так надо!
В этом шипящем голосе была абсолютная уверенность.
– Возможно, – согласился я. – Но сначала умрешь ты! – И сделал стремительный выпад.
Тварь не менее стремительно отпрянула.
Пат.
Возникла естественная пауза. И тут я обратил внимание на то, что остальные твари не теряют времени даром: выстраиваются звездой вокруг кумира.
Я ничего не чувствовал, поскольку «сидел в щели». Но нутром чуял: происходит нечто нехорошее.
Черные погнали женщин к центру пещеры.
Я ничего не мог поделать. Отойти от стены – значит лишиться единственного преимущества.
Я вновь «высунул нос»… Ах ты…
Все‑таки они не стали травить нас динозаврами. И – о радость! – ментальный пресс заметно ослабел. Да что там – он почти исчез. Маххаим объединились !
Неужели нам улыбнулась удача?
Сотни Маххаим творили свой жуткий обряд. Тьма разрасталась. Я ощущал острое наслаждение сотен Маххаим (отвратительное и, одновременно, притягательное ощущение), я слышал низкий вибрирующий рёв, испускаемый оборотнями. Толпа женщин подалась назад. Черные попытались им помешать, но страх был сильнее боли от ударов. Я чувствовал беспомощный ужас женщин и детей (им казалось, что, сбившись вместе, они окажутся хоть в каком‑то подобии безопасности), я слышал плач и стоны, вполне органично вплетавшиеся в «песню» Маххаим.
Когда я убивал Маххаим, сгусток воплощенной в нем Тьмы бесследно растворялся в пустоте. Сейчас происходило обратное. Из пустоты рождалась Тьма.
Я видел , как клубившаяся в зале мгла обретает форму и собирается воедино над черным идолом.
Я увидел черную воронку, колодец в Бездну, который внезапно пришел в движение и медленно пополз в сторону женщин.
Чудовищное действо завораживало. Я потерял ощущение времени…
Лакомка, уловив мое состояние, шлепнула меня лапой.
Я очнулся.
Десятка два Маххаим вполглаза следили за нами (я это ощущал), остальные полностью погрузились в обряд .
Сейчас или никогда.
Я коснулся Мишки и Лакомки.
Приготовьтесь !

Тьма еще не коснулась женщин, но их страх достиг критической точки. Дальше – только безумие. Будь они наверху – бросились бы бежать без оглядки. Здесь бежать было некуда: с одной стороны камень, с другой – оскаленные пасти оборотней.
Повинуясь моей мысленной команде, Мишка рванулся вперед, как стартующее «крыло».
«Эх! Мне бы настоящее „крыло“! Или хотя бы „вертушку“ с лазерными подвесками».

В какой‑то миг в моем сознании возник очень четкий образ: сторожевое «крыло», брошенное на перехват мигрирующей стае диких собак. Раскатистый рык турбин, стремительное скольжение, частые, точные плевки огня и разбегающаяся в панике многотысячная стая… Только не диких собак – Маххаим.
Откуда взялся этот образ, я не знал. Может, всплыло из подсознания сказанное Шу Дамом слово «Граница».

Живой таран опрокинул сразу троих тварей. Один оборотень был раздавлен всмятку (я ощутил «приход»), остальные разлетелись кеглями… Тут вступила в дело моя шашка. Клинок отрубал тянущиеся ко мне конечности и сносил головы тварей почти так же эффективно, как плющила их когтистая лапа Мишки.
О‑о‑о! Это было восхитительно! Сила вскипела во мне и выплеснулась наружу. Сгустки Тьмы схлопывались один за другим. Страшная воронка качнулась и остановилась.
…Волна боли и ужаса, беззвучный вопль сотен нелюдей. Они не могли сопротивляться. Мишка ворвался в «звездный» строй Маххаим, опередив меня на пару секунд. Он ведь был не слишком сенситивен, мой славный медведь, но шквал эмоций достал даже его, многократно усилив ярость.
«Убьем их всех!» – Лакомка взревела, сбила с ног подвернувшегося Маххаим, выпотрошила его тремя ударами лап и обрушилась на следующего.
Я не отставал. Я пел, я кричал от восторга. И моя шашка тоже пела, снося изуродованные превращением головы…

* * *

Пляска смерти оборвалась внезапно. Тьма всколыхнулась и лопнула багровым глазом. На миг мне показалось, что свод пещеры распахнулся в черную бесконечность…
Я ужаснулся: в самой гуще Маххаим (как я его разглядел – непонятно), у подножия черного идола, там, где раньше – у ног гиганта – покоилась меньшая статуя, лежал человек. Лежал в характерной позе совершившего Исход: свернувшись, как эмбрион в материнском животе, прижав лицо к коленям. Я видел только гладкий безволосый (?) затылок…
У меня не было времени удивляться. Я рванулся вперед (Мишка опять опередил меня, расчистив проход) и встал над лежащим, повернувшись лицом к оборотням. Мишка и Лакомка прикрыли меня с обеих сторон.
И в этот момент наш порыв иссяк. Будто кто‑то разом выпил всю нашу восторженную ярость.
Мы все еще были готовы драться, но мы – проиграли.
Единство тут же распалось, твари опомнились. Сотни оборотней – против нас троих.
И не только оборотней.
Маххаим дружно зарычали и подались в стороны.
Ящеры. Огромные хищники, каждый – вдвое больше Мишки. Вернее, каждая. Это были самки.
И я, Мастер Исхода, не мог ни остановить их, ни напугать. Маххаим внушили хищницам, что мы хотим уничтожить их кладки. Яркая картина Мишки и Лакомки, пожирающих яйца, возникла перед моими глазами, едва я попытался коснуться примитивных умишек рептилий.
Хищницы вытянули шеи и дружно зашипели. Нас разделяло шагов тридцать. Один прыжок…
Ящеры не нападали. Им очень хотелось разорвать нас в клочки, но невидимый поводок воли Маххаим удерживал их.
Почему? Оборотни хотят взять нас живьем?
Что ж, пусть попробуют!
Лакомка и Мишка дружно зарычали, я поднял шашку…
Огромные головы на длинных вытянутых вперед шеях вдруг подались назад…
Выпуклые глаза уставились на что‑то за моей спиной…
За моей спиной возвышался трехглазый идол и лежал мой беспомощный брат…
Я не видел, что там происходит, лишь почувствовал движение воздуха…
В следующее мгновение ментальные поводки, удерживающие динозавров, исчезли. Но стоптать нас они не успели.
Это было – как выдох. Словно здоровенная статуя за нашей спиной внезапно ожила и выдохнула из мертвой груди леденящий, лишающий разума ужас.
Секунда – и ящеров больше нет. Я слышал удаляющийся топот и вой изувеченных Маххаим, которых стоптали удирающие хищницы.
Но я не мог порадоваться спасению.
Ужас, осязаемый, плотный, втянул меня в себя, как болотная топь. Одно мгновение – и я, потный и слабый, еле стою на дрожащих ногах. Трясущаяся Лакомка жмется ко мне. Мишка пыхтит и пускает слюни…
Страх сковал меня, но не лишил разума. Я понял свою ошибку. Даже не оборачиваясь, я уже знал, что за моей спиной – не мой брат по Дару.
Еще миг – и я увидел его. Воплотившееся исчадие Тьмы.
Гладкое, абсолютно нечеловеческое лицо с челюстями, выдвинутыми вперед. Как у Маххаим.
Но на Маххаим он похож не больше, чем я. Туго обтянутый кожей череп, костный бугор, поднимающийся к середине лба и образующий глубокую впадину, в которой мерцает темный огонь…

Не понимаю, как это произошло.
Только что я стоял рядом с идолом – и вот я уже у самой стены. Маленькие железные чешуйки сыплются на меня сверху, на каменном полу, у моей ноги, сидит Говорков. Взгляд его бессмыслен, изо рта текут слюни. Лакомка шипит и пытается спрятаться за меня, Мишка лежит на брюхе и глухо рычит…
А Маххаим… Проклятие! Перекинувшиеся в звериную ипостась твари окружили визжащих от ужаса женщин. Сейчас набросятся…
Я понимаю это, но – разумом. Все мои чувства сосредоточены на воплотившемся демоне. Мы с ним – настолько чужды, что я готов завыть от ужаса, как испуганные до безумия женщины…
И тут Мишка поднимается на ноги. Он великий воин, мой серый друг. Пусть у него нет души, но дух его – несгибаем. Ему так же страшно, как мне, но он все равно встает. Встает, чтобы защитить меня. Встает и идет навстречу врагу. Мишку пошатывает, будто от ураганного ветра, но он – идет.
Трехглазый демон глядит на него. Он намного меньше моего медведя, но его сила – не в размерах. Демон удивлен. Я чувствую его удивление…
Мишка оглядывается через плечо. На меня. Он просто хочет убедиться, что я – жив.
…И демон тоже оглядывается. Кошмарное зрелище: гладкая голова поворачивается на сто восемьдесят градусов, как у филина… Демон смотрит на чудовище с ожерельем из черепов…
Потом – снова на Мишку…
…И я вдруг понимаю, что он – вовсе не моя противоположность, не Одаренное Тьмой исчадие ада, а всего лишь перепуганный пес, потерявший связь с хозяином. Таким стал бы мой Мишка, если бы ушел в Исход без него…
Пес, который жалобно воет от нестерпимого одиночества. Только необходимость заботиться о заблудившихся овцах не дает ему уйти в Небытие…
Еще я понимаю, что я – такой же несчастный пес, потерявшийся в искаженном мире, потерявший связь с Высшим…
И отсюда, с этой планеты, с Границы, одинаково далеко и до моей Земли, и до чуждого людям мира трехглазого демона.
«Я никогда не вернусь домой!»
Волна дикого, всесокрушающего ужаса…
Я чувствую, как чужие пальцы впиваются мне в руку. Говорков!
Никогда!
Всё что осталось от мира трехглазого «пса» – это разрозненные клочки Тьмы, поселившиеся в Маххаим.
Всё что осталось от моего светлого мира – несколько сотен охваченных паникой, безумных женщин, цепляющийся за меня Говорков и мои верные спутники: Лакомка, Мишка и вопящая от ужаса Марфа…
Я люблю их всех, потому что они – всё, что у меня осталось.
Но у трехглазого «пса» нет даже этого. Он заблудился. Потерялся. Хозяин оставил его, потому что Тьме плевать на чувства своих порождений…
Но чувства эти настолько сильны, что безмолвный безумный вопль вновь вышибает меня из реальности.
Где‑то невероятно далеко, в другой Вечности и в другой Вселенной, живет взрослая умная женщина. А в этой женщине живет (и никогда не умрет) наивная девочка, которую я когда‑то любил. И которая любила меня. И всегда будет любить…
Это – чудо, но и это чудо не спасет меня.
Однако взрослая умная женщина – Искатель.
А для настоящего Искателя не существует ни времен, ни расстояний. Они могут дотянуться до любой Земли, до любого из Одаренных… Лишь бы те сумели откликнуться.

Нестерпимая мука трехглазого «пса» вышибла меня из этого мира. И всё что мне осталось – «собрать» другой…
Но для этого недостаточно личной Силы. Нужен Дар. А если Дара нет, то можно попросить … Главное – искренне. Всем существом… Не для себя. Для других…

…Темнота вывернулась наизнанку и раскрылась, как цветок. Я прозрел .

Это было – как звезды из колодца. На самом дне была такая темь, что золотистые нити Мироздания открылись мне.
Этого оказалось достаточно. Я знал , как это бывает. Любовь научила меня этому. Не нужно Силы. Не нужно ничего. Только почувствовать и позволить. Этого достаточно.
Высшее вошло в меня, и я снова стал частью Мира. Мастером Исхода.

Эпилог

Нечто, похожее на мокрую терку для овощей, проехалось по физиономии. Я осторожно приоткрыл один глаз.
В лицо мне фыркнули. Запах этого фырка был явно не благовонный. Я открыл глаза. По очереди: сначала левый, потом – правый.
Левым глазом я увидел красную клыкастую пасть, правым – встревоженное девичье личико в обрамлении нимба взлохмаченных золотистых волос. У хозяйки личика было имя. Я напряг свою память… Мысли растекались, как кисель.
– Что с ним? – будто сквозь вату дошел до меня тоненький голосок.
– Откуда я знаю? – встревоженно ответил другой. Юношеский.
Кто‑то подергал меня за руку, а потом огромная кошачья морда мощно потерлась о мою щеку. В шее у меня что‑то хрустнуло.
– Лакомка, иди на фиг… – прохрипел я, глубоко вздохнул…
И всё вспомнил.
Вернее, сначала я вспомнил этот воздух, его неповторимый букет, знакомый с детства. Воздух, которым я когда‑то дышал вместе с Лорой. Его невозможно забыть.
Потом я вспомнил девушку. К сожалению, ее звали не Лора. Ее имя – Злата. Но это тоже очень здорово, потому что ее я тоже люблю. А раз она здесь, значит, я…
– Михал Михалыч, оставь в покое мою руку, – попросил я. – Всё нормально.
У меня получилось. Я совершил Исход. И стал Пророком.